Бернард Корнуэлл 
Несущий огонь

Саксонские хроники – 10

«Б. Корнуэлл/Несущий огонь»: группа «Исторический роман»; 2016
Аннотация

В Британии установился шаткий мир. Правитель Нортумбрии, викинг Сигтрюгр, и саксонская королева Мерсии Этельфлед заключили перемирие. И теперь величайший воин Англии Утред Беббанбургский наконец-то получил возможность вернуть свой дом, который много лет назад вероломно украл у него дядя, а теперь занимает хитроумный кузен.         Но судьба неумолима: нажитые Утредом враги и принесенные им клятвы отвлекают от мечты вернуть Беббанбург. Новые враги вступают в битву за английские королевства: грозный Константин Шотландский воспользовался возможностью и ведет армию на юг. Хрупкий мир в Британии грозит превратиться в войну до последней капли крови.        Десятый роман из цикла «Саксонские хроники». 

Бернард Корнуэлл
Несущий огонь

посвящается Кевину Скотту Каллахану,  
1992-2015 

* * *

Bernard Cornwell
The Flame Bearer
Copyright © 2016 by Bernard Cornwell
All rights reserved

© группа "Исторический роман", перевод, 2016

* * *

Географические названия 

Написание географических наименований в англосаксонской Англии отличалось разночтениями, к тому же существовали разные варианты названий одних и тех же мест. Например, Лондон в различных источниках называется Лундонией, Лунденбергом, Лунденном, Лунденом, Лунденвиком, Лунденкестером и Лундресом.
Без сомнения, у читателей есть свои любимые варианты в том списке, который я привожу ниже. Но я, как правило, принимаю написание, предложенное «Оксфордским словарем английских географических названий» или «Кембриджским словарем английских географических названий». В упомянутых словарях приводятся написания, относящиеся примерно к годам правления Альфреда, 871-899 году н. э., но даже это не решает проблемы. К примеру, название острова Хайлинга в 956 году писалось и «Хейлинсигэ», и «Хэглингейггэ». Сам я тоже был не слишком последователен, прибегая к современному написанию «Англия» вместо «Инглаланд», используя «Нортумбрия» вместо «Нортхюмбралонд» и в то же время давая понять, что границы древнего королевства не совпадали с границами современного графства.
Итак, мой список, как и выбор написания мест, весьма нелогичен:

Этгефрин — холм Йевринг-Белл, Нортумберленд 
Альба — королевство, занимающее территорию большей части современной Шотландии 
Бемфлеот — Бенфлит, Эссекс 
Беббанбург — замок Бамбург, Нортумберленд 
Бейна — река Бейн 
Кайр Лигвалид — Карлайл, Камберленд 
Честер — Честер, Чешир 
Сирренсестр — Сайренсестер, Глостершир 
Кокедес — остров Кокет, Нортумберленд 
Контварабург – Кентербери, Кент 
Думнок — Данвич, Саффолк (теперь по большей части погребен морем) 
Дунхолм – Дарем, графство Дарем 
Эофервик — Йорк, Йоркшир (по-датски — Йорвик) 
Этандун — Эдингтон, Уилтшир 
Геваск — залив Уош 
Годмандкестр — Годманчестер, Кембриджшир 
Гримесби — Гримсби, Линкольншир 
Джируум — Джарроу, графство Тайн и Уир 
Хорнекастр — Хорнкастл, Линкольншир 
Хамбр — река Хамбер 
Хунтандун — Хантингдон, Кембриджшир 
Ледекестр – Лестер, Лестершир 
Линдкольн — Линкольн, Линкольншир 
Линдисфарена — Линдисфарн (Священный Остров), Нортумберленд 
Лунден — Лондон 
Мэлдунсбург — Малмсбери, Уилтшир 
Стинфорд — Стамфорд, Линкольншир 
Страт-Клота — Стратклайд, Шотландия 
Суморсэт — Сомерсет 
Тинан — река Тайн 
Юз — река Уз (Нортумбрия), а также Большой Уз (Восточная Англия) 
Уэвенге — река Уэвени 
Вилбириг — вымышленное название форта на валу Адриана 
Виире — река Уир 
Вилтунскир — Уилтшир 
Винтанкестер — Винчестер, Гемпшир 

Часть первая 
Король 

Глава 1 

Началось всё с трех кораблей.
Теперь их четыре.
Три корабля пришли к берегам Нортумбрии, когда я был ребенком, и через несколько дней мой старший брат погиб, через несколько недель отец последовал за ним в могилу, дядя захватил мои земли, а я стал изгнанником. Теперь, много лет спустя, я стою на том же берегу и гляжу, как к нему подходят четыре корабля.
Они пришли с севера, а с севера приходят только дурные вести. Север приносит мороз и лед, норманнов и скоттов. Он приносит врагов, а у меня их и так изрядно, ведь я прибыл в Нортумбрию, чтобы снова захватить Беббанбург. Приехал убить своего кузена, занявшего мое место. Приехал вернуть родной дом.
Беббанбург лежал к югу отсюда. С того места, где остановились наши лошади, я не видел его стен за высокими дюнами, но видел дым из очагов крепости, яростный ветер уносил его на запад, вглубь суши, там дым смешивался с серыми тучами, несущимися к темным холмам Нортумбрии.
Ветер был порывистым. Песчаные отмели, тянущиеся к Линдисфарене, баламутил накатывающийся на берег прибой с белыми барашками. Чуть дальше пена с бушующих волн взлетала в воздух. Стоял страшный холод. Может, лето и пришло в Британию, но зима еще занесла острый нож над побережьем Нортумбрии, так что я был рад своему плащу из медвежьей шкуры.
— Дрянной день для моряков, — окликнул меня Берг.
Он был одним из моих молодых воинов, норвежцем, умело обращающимся с мечом. Он отрастил длинные волосы, еще длиннее, чем в прошлом году, теперь они развевались из-под края шлема как конский хвост. Однажды я видел, как сакс схватил воина за длинные волосы и стащил с седла, а потом проткнул копьем, пока тот еще барахтался на земле.
— Отрежь волосы, — сказал я Бергу.
— Во время битвы я их подбираю! — отозвался он и кивнул в сторону моря. — Они разобьются! Слишком близко к берегу!
Четыре корабля шли вдоль побережья, но старались держаться в открытом море. Ветер гнал их к берегу, где они сели бы на мель, а там он бы с ними расправился, но гребцы налегали на весла, а кормчие старались править подальше от бурунов. Волны разбивались о носы кораблей и плевались белой пеной на палубы. Ветер в корму был слишком силен, чтобы поставить паруса, и те лежали на палубе.
— Кто они? — спросил мой сын, пришпоривая лошадь, чтобы подъехать поближе.
Ветер приподнял его плащ и играл лошадиной гривой и хвостом.
— Откуда мне знать? — буркнул я.
— Ты их раньше не видел?
— Никогда.
Я знал почти все корабли, бороздящие воды у берегов Нортумбрии, но эти четыре были мне не знакомы. Явно не торговые суда — у них высокие носы и низкие борта боевых кораблей. А носы украшены головами животных — значит, это язычники. Корабли были огромными. В каждом, наверное, сорок или пятьдесят человек, и теперь они гребли изо всех сил, чтобы спастись от бурного моря и дикого ветра.
Начинался прилив, что означает течение строго на север, а корабли пробивались на юг, носы с драконами разрезали пенные перекрестные волны, и те обрушивались на борта. Я смотрел, как ближайший корабль вздымается на волне, а потом наполовину исчезает в холодной пучине. Знают ли гребцы, что за островом Линдисфарена змеится мелководный пролив, где можно укрыться? При отливе его хорошо видно, но сейчас, в штормовом море, доведенном ветром до безумия, проход скрывали беснующаяся пена и кипящие волны, и четыре корабля, не зная об укрытии, гребут мимо входа в пролив, чтобы пробиться к тому месту, где могут бросить якорь.
Они направлялись в Беббанбург.
Я повернул лошадь на юг
Я не знал, кто эти чужаки, но знал, куда они направляются. Они направляются в Беббанбург, и жизнь внезапно усложнилась.
Нам потребовалось лишь несколько минут, чтобы добраться до пролива, ведущего в бухту Беббанбурга. Волны прибоя накатывали на берег и с шипением захлестывали вход в бухту, наполняя узкий проход серой бурлящей пеной. Проход был не широк, в детстве я часто пересекал его вплавь, хотя ни разу в сильный прилив. Одно из моих самых ранних воспоминаний — тонущий мальчишка, когда его волной вынесло из устья бухты. Его звали Эглаф, ему было лет шесть или семь, когда он утонул. Сын священника, единственный сын. Странно, как лица и имена из далекого прошлого всплывают в памяти. Это был невысокий, худой мальчик, темноволосый и смешливый, мне он нравился. Мой старший брат уговорил его переплыть пролив. Помню, как брат смеялся, когда Эглаф исчез в пучине темной воды и белых барашков. Я заплакал, а брат влепил мне пощечину. «Он был слаб», — сказал он.
Как же мы презирали слабость! Только женщинам и священникам дозволялось быть слабыми. Ну и, возможно, стихоплетам. Бедняга Эглаф погиб, потому что хотел казаться бесстрашным, как и все мы, а в итоге лишь доказал, что так же глуп.
— Эглаф, — я произнес вслух его имя, когда мы легким галопом скакали по продуваемому ветром с песком берегу.
— Что? — прокричал мой сын.
— Эглаф, — снова повторил я, даже не потрудившись объяснить. Я думаю, пока мы помним имена мертвецов, они продолжают жить.
Я не уверен, как именно они живут: то ли скользят призраками, подобно облакам, или же обитают в загробном мире. Эглаф не мог попасть в Вальхаллу, потому что не погиб в бою и был христианином, наверное, он вознесся на их небеса, отчего я еще сильнее его жалел. Христиане рассказывали, что их умершие проводят всё время, восхваляя своего пригвожденного бога. Всё оставшееся время! Вечность! Что же это за чванливый бог, который хочет, чтобы его все время восхваляли? Эта мысль вызвала в памяти Барвульфа, тана из западных саксов, он заплатил четырем арфистам, чтобы те слагали песни о его несуществующих боевых подвигах. Барвульф был жирной эгоистичной свиньей, как раз из тех, кто жаждет слышать постоянную лесть. Христианский бог представлялся мне жирным, сердитым таном, наливающимся в своем зале медом и слушающим, как подхалимы толкуют о его величии.
— Они поворачивают! — крикнул сын, оборвав мои мысли, я посмотрел налево и увидел, что первый корабль поворачивает в сторону пролива. Вход вел прямо в бухту, хотя неопытного кормчего могли запутать сильные прибрежные приливные течения, но этот человек оказался достаточно опытен, чтобы предвидеть опасность и править длинный корпус куда нужно.
— Сосчитай воинов на борту, — приказал я Бергу.
Мы остановили коней на северном берегу пролива, где песок был завален темными водорослями, морскими раковинами и выбеленными обломками древесины.
— Кто это? — спросил меня Рорик — мальчишка, мой новый слуга.
— Вероятнее всего, норвежцы, — ответил я, — как и ты.
Я убил отца Рорика и ранил самого Рорика в сумбурной битве, изгнавшей язычников из Мерсии. Я сожалел, что ранил ребенка — ему было всего девять, когда я ударил его мечом, Осиным Жалом, и это чувство вины сподвигло меня усыновить мальчишку, как когда-то давно меня усыновил Рагнар. Левая рука Рорика зажила, хотя уже никогда не будет столь же сильной как правая, но он мог держать щит и выглядел счастливым. Он мне нравился.
— Они норвежцы, — радостно повторил Рорик.
— Мне так кажется.
Я не был уверен, но нечто в кораблях наводило на мысль, что они скорее норвежские, чем датские. Огромные звери на носу ярче, а короткие мачты отнесены ближе к корме, чем на большинстве датских кораблей.
— Слишком глубоко не забирайся! — крикнул я Бергу, который почти по колено загнал коня в бурлящую воду.
Течение врывалось в пролив, ветер вспенивал волны, но я смотрел на другой берег, лежащий всего в пятидесяти или шестидесяти ярдах. На том берегу была небольшая полоса песка, которую вскоре затопит прилив, и темные скалы, переходящие в высокую стену. Эту каменную стену, как и многое другое в Беббанбурге, построили во времена моего отца, и в центре стены располагались Морские ворота.
Много лет назад, испугавшись, что я могу на него напасть, мой дядя заложил Нижние и Верхние ворота, вместе они составляли главный вход в крепость, и построил Морские ворота, до которых можно добраться только на корабле или по тропинке вдоль берега, под валами крепости, выходящими в сторону моря. Со временем его страхи поутихли, да и снабжать Беббанбург через Морские ворота было неудобно и отнимало много времени, поэтому дядя вновь открыл Южные ворота, но Морские ворота остались. За ними шел крутой подъем к верхним воротам в деревянном частоколе, окружающем всю вершину скалы, где стоял Беббанбург.
На боевой площадке высокой стены крепости появились люди. Они махали, но не нам, а приближающимся кораблям, и мне почудился приветственный возглас, но, возможно, это лишь моё воображение.
Но о копье я даже не думал. Кто-то метнул его со стены, и я смотрел, как оно летит — темная молния на фоне темных облаков. На миг мне показалось, что оно зависло в воздухе, но потом, как сокол с небес, резко ухнуло вниз, тяжело плюхнувшись в воду всего в четырех или пяти шагах от лошади Берга.
— Подай-ка мне его, — приказал я Рорику.
Теперь я слышал насмешки, несущиеся с крепостной стены. Копье, может, и не долетело, но все равно это был мощный бросок. За первым последовало еще два, но оба бесцельно плюхнулись прямо посреди пролива. Тут Рорик принес мне первое копье.
— Опусти острие, — сказал я.
— Опустить?
— Держи близко к земле.
Я спешился, задрал тяжелую кольчугу, развязал пояс на штанах и прицелился.
— Держи ровно, — приказал я Рорику, а затем, когда убедился, что воины на носу первого корабля наблюдают, помочился на наконечник. Мой сын усмехнулся, а Рорик засмеялся. — Теперь дай мне, — потребовал я и взял ясеневое древко.
Я ждал. Первый корабль мчался по каналу, волны прибоя кипели вдоль борта, гребцы подняли весла из воды. Высокий нос и дракон с открытой пастью и сверкающими глазами летели над пенной водой. Я отвел руку с копьём назад и стал ждать. Это будет непростой бросок, вдвойне сложный из-за сильного ветра и оттягивающего руку тяжелого плаща из медвежьей шкуры, но у меня не было времени, чтобы сбросить тяжелый мех.
— Вот, — крикнул я в сторону корабля, — вот проклятие Одина! —
И метнул копьё.
Двадцать шагов.
Наконечник, на который я помочился, попал именно туда, куда я и целил. Прямо в глаз головы дракона, древко задрожало, когда корабль, влекомый течением, проскользил мимо нас прямо в спокойные воды внутренней бухты, укрытой от шторма массивной скалой, где стояла сама крепость.
Моя крепость. Беббанбург.
Беббанбург.
С того самого дня как его у меня украли, я мечтал захватить Беббанбург. Вором был мой дядя, а теперь уже его сын, что осмелился называть себя Утредом, владел большой крепостью. Поговаривали, что её можно захватить только с помощью предательства или измором. Мощная крепость, построенная на массивной скале, почти остров. По суше к ней можно приблизиться только по единственной узкой тропке. Моя твердыня.
Однажды я уже почти ее захватил. Я провел своих людей через Нижние ворота, но Верхние ворота успели закрыть, и мой двоюродный брат по-прежнему правил в величественной крепости у бурного моря. Его знамя с волчьей головой реяло над стенами, его воины глумились с крепостной стены, когда мы уезжали прочь, а четыре корабля плыли через пролив, чтобы найти укрытие в неглубокой бухте.
— Сто пятьдесят воинов, — сообщил Берг и добавил: — Мне кажется.
— И еще женщины и дети, — сказал мой сын.
— А значит, они пришли надолго, кем бы они ни были, — подвел итог я.
Мы обогнули северный край гавани, где дым от костров заволок берег: там арендаторы моего кузена коптили селедку или выпаривали соль из морской воды. Сейчас они прятались в домишках, ютящихся по внутреннему берегу бухты. Они боялись и нас, и вновь прибывших кораблей, что бросали якорные камни среди небольших рыболовных суденышек, пережидавших штормовой ветер в тихих водах Беббанбурга.
В одной из хижин с крышей из дерна залаяла собака, и ее тут же заставили умолкнуть. Я пришпорил лошадь, проскакав между двумя домишками и вверх по склону холма. При нашем приближении козы разбежались, а пастушка — девочка пяти или шести лет — захныкала и закрыла лицо руками. На невысоком гребне я обернулся и увидел, что команды всех четырех кораблей сходят на берег с тяжелыми мешками на плечах.
— Мы могли бы перебить их, пока они высаживаются, — предложил мой сын.
— Сейчас не можем, — сказал я и указал на Нижние ворота, перегораживающие узкий перешеек, ведущий в крепость. Оттуда, из украшенной черепами арки, выехали всадники и поскакали к бухте.
Берг хохотнул и указал на ближайший корабль.
— Твоё копьё все еще там, господин!
— Удачный бросок, — заметил мой сын.
— Удача тут не при чем, — не согласился Берг, — сам Один направлял это копьё.
Юный Берг весьма почитал богов.
Всадники направляли приплывших на кораблях воинов не к могучей твердыне на высокой скале, а в сторону деревенских сараев. Прибывшие бросили свою ношу на берегу и добавили туда же связки копий, груды щитов, топоров и мечей. Женщины переносили детей на берег. Ветер доносил обрывки голосов и смех. Чужаки явно приплыли, чтобы остаться, и, словно показывая, что теперь они владеют этой землей, кто-то воткнул знамя на берегу, глубоко погрузив конец древка в гальку. Серый флаг захлопал на холодном ветру.
— Видите, что на нем? — спросил я.
— Драконья голова, — ответил Берг.
— А у кого такое знамя? — спросил мой сын.
— Я таких не знаю, — пожал плечами я.
— Хотелось бы мне увидеть дракона, — задумчиво вздохнул Берг.
— Это было бы последним, что ты увидишь в жизни, — заметил Утред-младший.
Не знаю, существуют ли драконы. Я никогда их не видел. Отец рассказывал, что они жили в высоких холмах и пожирали крупный скот и овец, но Беокка, один из священников отца и мой наставник в детстве, был уверен, что все драконы спят глубоко в земле.
— Они — создания сатаны, — говорил он мне, — и прячутся глубоко под землей в ожидании последних дней. И когда протрубит ангел, возвещая второе пришествие Христа, они вырвутся из-под земли как демоны! Они будут сражаться! Их крылья заслонят солнце, дыхание опалит землю, а пламя сожжет праведников!
— Так мы все умрем?
— Нет, нет, нет! Мы сразимся с ними!
— И как же ты сразишься с драконом? — спросил я.
— С молитвой на устах, мой мальчик, с молитвой.
— Значит, мы все умрем, — сказал я тогда, и Беокка отвесил мне подзатыльник.
А теперь эти четыре корабля привезли драконью икру в Беббанбург. Мой двоюродный брат знал, что я могу напасть в любой момент. Многие годы он жил в безопасности под защитой неприступной крепости и королей Нортумбрии. Эти короли были моими врагами, и чтобы атаковать Беббанбург, мне пришлось бы с боями пробиваться через всю Нортумбрию и победить армии датчан и норвежцев, которые бы собрались на защиту своей земли. Но теперь королем Эофервика стал мой зять, моя дочь была его королевой, язычники Нортумбрии стали моими друзьями, а я мог беспрепятственно проскакать от границ Мерсии до стен Беббанбурга.
Целый месяц я пользовался этой свободой, разъезжая по пастбищам кузена, грабя его фермы, убивая его людей, угоняя скот и красуясь под его стенами. Мой двоюродный брат не появлялся, чтобы сразиться со мной, предпочитая отсиживаться в безопасности за грозными валами, но теперь он собирал воинов. Тех воинов, что переносили щиты и оружие на берег, наверняка наняли для защиты Беббанбурга. До меня доходили слухи, что двоюродный братец готов платить золотом за таких людей, и теперь мы наблюдали их прибытие. Теперь они здесь.
— Нас больше, — заметил мой сын.
У меня было около двух сотен воинов, разбивших лагерь в холмах к западу, так что да, если дело дойдет до битвы, то нас больше, чем вновь прибывших, разве что только если мой двоюродный брат не прибавит к ним силы своего гарнизона. Теперь в его распоряжении находилось более четырехсот копий, и жизнь действительно усложнилась.
— Спустимся вниз, чтобы их встретить, — сказал я.
— Вниз? — удивился Берг. Сегодня нас было только шесть десятков, даже вполовину меньше, чем норвежцев.
— Мы должны узнать, кто они, — ответил я, — прежде чем убьем. Это просто вежливость. — Я указал на согнутое ветром дерево. — Рорик! Отрежь-ка ветку от этого граба и держи её, как знамя. — Я повысил голос, чтобы меня могли услышать все мои люди: — Перевернуть щиты!
Я подождал, пока Рорик не отрубит ветку, символ переговоров, а мои воины не перевернут щиты с волчьими головами вверх тормашками, а потом пустил Тинтрига, своего темного жеребца, шагом вниз по склону. Мы двигались не спеша. Я хотел убедить чужаков, что мы пришли с миром.
Вновь прибывшие отправились нам навстречу. Дюжина воинов в сопровождении всадников моего кузена тащились по пастбищу, где в зарослях чертополоха паслись деревенские козы. Всадников возглавлял Вальдере с лучшими воинами Беббанбурга, я встретился с ним всего две недели назад. Он пришел в мой лагерь в западных холмах с горсткой воинов, зеленой веткой в руках и наглым требованием, чтобы мы убирались с земли моего кузена, пока нас не перебили.
Я посмеялся над этим предложением и унизил Вальдере, но я знал, что это опасный и опытный воин, много раз проливавший кровь в битвах со скоттами-мародерами. Как и я, он был в медвежьем плаще, а слева свисал тяжелый меч. Его плоское лицо обрамлял железный шлем, увенчанный орлиным когтем. Короткая седая борода, угрюмые серые глаза, а рот — просто широкая прорезь, не созданная для улыбок. У него на щите красовался такой же символ, как и у меня: серая волчья голова. Это символ Беббанбурга, и я никогда не отказывался от него. Вальдере поднял руку в перчатке, чтобы остановить следовавших за ним воинов, и пришпорил лошадь, приблизившись ко мне на несколько шагов.
— Ты пришёл сдаться? — спросил он.
— Позабыл твое имя, — сказал я.
— Обычно дерьмо выходит у людей из задниц, — отозвался он, — а у тебя прямо изо рта.
— Мать родила тебя через задницу, — сказал я, — от тебя до сих пор несет дерьмом.
Оскорбления — привычное дело. Нельзя наброситься на врага, перед этим его не обругав. Мы поносим друг друга, а потом деремся, хотя я сомневался, что сегодня понадобится обнажать мечи. Но нужно хотя бы сделать вид.
— Я сосчитаю до двадцати, и мы атакуем, — грозился Вальдере.
— Но я пришел с миром, — я помахал веткой.
— Я сосчитаю до двухсот, — ответил Вальдере.
— Но у тебя же только десять пальцев, — вмешался сын, и мои воины захохотали.
— До двухсот, — гаркнул Вальдере, — а потом я засуну эту ветвь мира тебе в задницу.
— А ты кто такой? — обратился я к человеку, поднимающемуся по склону к Вальдере.
Я посчитал его предводителем чужаков. Он был высоким и белокожим, с копной соломенного цвета волос, забранных с высокого лба назад, на спину. Одет богато, на шее золотое ожерелье, на руках — золотые браслеты. Пряжка на ремне тоже из золота, золотом сияла и крестовина на рукояти меча. Ему было, наверное, лет тридцать. Широкоплечий, лицо вытянутое, очень светлые глаза и татуировки драконьих голов на щеках.
— Назови своё имя, — потребовал я.
— Не отвечай! — рявкнул Вальдере. Он говорил по-английски, хотя я задал вопрос по-датски.
— Берг, — сказал я, не сводя глаз с чужака, — если этот говнюк перебьет меня еще раз, я сочту, что он нарушил перемирие, и ты можешь его убить.
— Да, господин.
Вальдере насупился, но промолчал. Мы превосходили их числом, но пока мы топтались на лугу, прибывало всё больше чужаков, и все с щитами и оружием. Скоро их станет больше, чем нас.
— Так кто ты такой? — снова спросил я.
— Меня зовут Эйнар Эгилсон, — гордо ответил он, — люди называют меня Эйнар Белый.
— Ты норвежец?
— Да.
— А я Утред Беббанбургский, — сказал я. — И люди меня называют по-разному. Больше всего я горжусь именем Утредэрв. Это значит Утред Нечестивый.
— Я слышал о тебе, — отозвался он.
— Ты слышал обо мне, — сказал я, — но я не слышал о тебе! Ты поэтому здесь? Думаешь, твое имя прославится, если меня убьешь?
— Да, — ответил он.
— А если я тебя убью, Эйнар Эгилсон, добавит ли это мне славы? — я покачал головой, отвечая на свой вопрос. — Кто будет тебя оплакивать? Кто тебя вспомнит? — я плюнул в сторону Вальдере. — Эти люди заплатили тебе золотом, чтобы ты меня убил. Знаешь почему?
— Расскажи, — откликнулся Эйнар.
— Потому что меня пытались убить с самого детства, и никому этого не удалось. Никому. А знаешь почему?
— Расскажи, — повторил он.
— Потому что они прокляты. Потому что молятся пригвожденному богу христиан, а он их не защитит. Они презирают наших богов, — я взглянул на вырезанный из белой кости молот на шее Эйнара. — Но много лет назад, Эйнар Эгилсон, я накликал на их головы проклятье Одина, гнев Одина. И ты взял их грязное золото?
— Золото есть золото, — ответил Эйнар.
— А теперь я проклял твой корабль, — заявил я.
Он кивнул, дотронулся до белого молота, но промолчал.
— Либо я тебя убью, — сказал я Эйнару, — либо ты пойдешь с нами. Я не предлагаю тебе золото, но дам кое-что получше. Жизнь. Будешь драться за него, — я плюнул в сторону Вальдере, — и умрешь. Дерись за меня, и будешь жить.
Эйнар не ответил, лишь гордо уставился на меня. Я не знал, понял ли разговор Вальдере, но ему и не нужно было понимать. Он знал, что этот разговор не в пользу его хозяина.
— Довольно! — рявкнул он.
— Вся Нортумбрия их ненавидит, — снова заговорил я с Эйнаром, не обратив внимания на Вальдере, — и ты хочешь за них умереть? Если решишь умереть за них, мы заберем золото, ведь золото есть золото, хоть оно и не твое. Оно станет моим, — я взглянул на Вальдере, — закончил считать?
Он не ответил. Надеялся, что прибудет больше людей, чтобы одолеть нас, но сейчас численность была почти равна, а он не желал затевать битву без гарантии победы.
— Молись, — сказал я ему, — потому что твоя смерть близка, — я прикусил палец и ткнул в его сторону.
Вальдере перекрестился, а Эйнар встревожился. — Если ты не трус, — сказал я Вальдере, — буду ждать тебя завтра на холме Этгефрин.
Я снова ткнул пальцем в знак того, что проклял его, и мы поскакали на запад.
Когда воин не может сражаться, он проклинает врага. Боги любят, когда в них нуждаются.
На закате мы отправились на запад. Небо заволокло тучами, а земля набухла от многодневных дождей. Мы не спешили. Вальдере не станет нас преследовать, и я сомневался, что кузен будет сражаться у Этгефрина. «Теперь, — подумал я, — когда в его распоряжении закаленные бойцы Эйнара, он сразится, но сразится там, где выберет он сам, а не я».
Мы ехали по долине, медленно взбиравшейся к высоким холмам. Страна овец, богатая страна, но пастбища пустовали. Мы миновали несколько ферм, но их окна были темны, не дымились и очаги. Мы опустошили эту землю. Я привел на север небольшую армию, и целый месяц мы грабили арендаторов моего кузена. Мы угнали их стада, сожгли амбары и рыболовные лодки в бухточках к северу и югу от крепости. Мы не убивали никого кроме тех, кто носил эмблему моего двоюродного брата, и тех немногих, кто оказал сопротивление, и мы не захватывали в рабство. Мы проявили милосердие, потому что эти люди однажды станут моими, так что вместо этого мы отсылали их искать пропитание в Беббанбурге, где кузену придется кормить их, особенно теперь, когда мы забрали провизию с земель, что кормили его самого.
— Эйнар Белый? — спросил мой сын.
— Никогда о нем не слышал, — пренебрежительно ответил я.
— Я слышал об Эйнаре, — сказал Берг, — это норвежец, он последовал за Гримдалем, когда тот поплыл по рекам белой земли.
Белой землей называли обширные земли, лежавшие где-то далеко за датчанами и норвежцами, земли длинной зимы, белых деревьев, белых равнин и мрачного неба. Поговаривают, что там живут великаны и люди с мехом вместо одежды и когтями, что могут выпотрошить человека как селедку.
— Белая земля? — переспросил мой сын. — Его поэтому прозвали Белым?
— Прозвали, потому что он выпускает из врагов всю кровь, пока те не побелеют, — ответил Берг.
Услышав это, я только фыркнул, но суеверно коснулся молота на шее.
— Он хорош? — уточнил мой сын.
— Он норвежец, — гордо ответил Берг, — конечно же, он великий воин! Но я слышал, что у него есть и другое прозвище.
— Другое?
— Эйнар Невезучий.
— Почему невезучий? — настал мой черед поинтересоваться.
Берг пожал плечами.
— Его корабли разбиваются о рифы, а жены умирают. — Берг тоже коснулся молота на шее, чтобы эти несчастья не перешли на него. — Но еще у него репутация победителя в битвах!
Невезучий он или нет, думал я, но полторы сотни закаленных воинов Эйнара — существенная прибавка к войску Беббанбурга, настолько существенная, что кузен даже не позволил им войти в крепость из страха, что они предадут его и захватят Беббанбург сами. Вместо этого он разместил их в деревне, и я не сомневался, что вскоре снабдит их лошадьми и велит напасть на меня. Люди Эйнара тут не для того, чтобы защищать стены Беббанбурга, а чтобы отбросить от них моих людей.
— Скоро они придут, — озвучил я свои мысли.
— Они придут?
— Вальдере и Эйнар, — пояснил я, — сомневаюсь, что завтра, но скоро.
Мой кузен захочет закончить все быстро. Он хочет моей смерти. Золото на шее и руках Эйнара — свидетельство того, что мой братец заплатил за воинов, которые должны убить меня, и чем дольше они остаются здесь, тем больше золота нужно им платить. Так что если не завтра, то уж точно на этой неделе.
— Вон там, господин! — крикнул Берг, указывая на север.
На холме к северу показался всадник.
Он стоял неподвижно, а в руке держал копьё, опустив наконечник к земле. Какое-то время он смотрел на нас, потом развернул коня и скрылся за гребнем.
— Сегодня это уже третий, — сказал мой сын.
— И вчера двое, господин, — добавил Рорик.
— Нужно убить парочку, — кровожадно предложил Берг.
— Зачем? — спросил я. — Я хочу, чтобы мой кузен знал, где мы находимся.
Хочу, чтобы он сам пришел на наши копья.
Эти всадники — просто лазутчики, думаю, брат отправил их следить за нами. Дело своё они знали хорошо. За эти дни они устроили вокруг нас подобие сети дозоров, по большей части невидимых, но я знал, что они есть. Когда солнце садилось за западными холмами, я заметил еще одного лазутчика. Заходящее светило кроваво-красным блеском отразилось от его копья, потом всадник поскакал в Беббанбург и скрылся в тени.
— Сегодня двадцать шесть голов скота, — доложил Финан, и еще четыре лошади.
Пока я дразнил кузена, разъезжая около его крепости, Финан захватывал добычу к югу от Этгефрина. Захваченный скот он отправлял по дороге прямо в Дунхолм.
— Их захватил Эрлиг с четырьмя воинами. Там, южнее, крутились лазутчики, всего парочка.
— Мы видели их на севере и западе, — сказал я и неохотно добавил: — И они хороши.
— А теперь у него прибавилось еще полторы сотни воинов? — неуверенно произнес Финан.
Я кивнул.
— Норвежцы, наемники под командованием человека по имени Эйнар Белый.
— Значит, и этого убьем, — ответил Финан.
Он был ирландцем и моим старинным другом, моим соратником и товарищем в бесчисленных битвах. Теперь он уже поседел, лицо избороздили глубокие морщины, как, надо думать, и моё. Я старел и хотел спокойно умереть в крепости, что была моей по праву.
Я считал, что захват Беббанбурга займет у меня около года. Сначала за лето, осень и зиму я лишу крепость припасов, перерезав или захватив весь скот и овец на холмах и равнинах. Разрушу амбары, сожгу стога сена, отправлю корабли уничтожить рыбацкие лодки. Заставлю запуганных фермеров искать укрытия за высокими стенами Беббанбурга, и там окажется много голодных ртов и мало еды. К весне они станут голодать, а голодные воины слабы, и когда они сожрут всех крыс, мы атакуем.
Или на это я надеялся.
Мы строим планы, но нашу судьбу определяют боги и три норны у подножья Иггдрасиля. Я планировал ослабить кузена и его воинов, заставить голодать и в итоге убить, но... Wyrd bið ful ãræd.
Мне следовало об этом помнить.
Судьба неумолима... Я надеялся заманить кузена в долину к востоку от Этгефрина, где мы могли бы наполнить оба местных ручья их кровью. Укрыться там негде — это форт на вершине холма, построенный теми, кто жил здесь еще до нашествия римлян. Земляные стены старого форта уже давно обвалились, но остатки неглубокого рва все еще окружали вершину холма. Ни ферм, ни построек, ни деревьев — только продуваемый всеми ветрами горб высокого холма. Неудобное место для лагеря: дров нет, а ближайший источник воды аж в полумиле, но зато оттуда хороший обзор. Никто не мог подойти незамеченным, и если кузен осмелится послать воинов, то мы увидим их приближение, к тому же мы будем выше.
Но он не пришел. Вместо этого, спустя три дня после того как я издевался над Вальдере, мы увидели одного-единственного всадника, приближающегося с юга. Маленький человечек, одетый в черную мантию, хлопающую на все еще сильном и холодном ветру с далекого моря, верхом на низкорослой лошади. Человек посмотрел на нас и пришпорил жалкое животное в сторону крутого склона.
— Это священник, — кисло произнес Финан, — а это означает, что они хотят говорить, а не сражаться.
— Думаешь, его послал мой брат? — спросил я.
— Кто ж еще?
— Тогда почему он пришел с юга?
— Он священник. Собственную задницу не найдет, если развернешь и дашь пинка.
Я проверял, не следят ли за нами лазутчики, но не видел ни одного. Они уже два дня не появлялись, так что я решил — мой кузен затеял какую-то хитрость. В тот же день мы поскакали в Беббанбург и долго смотрели на крепость, понимая, что нас обвели вокруг пальца. Люди Эйнара возводили новый частокол на песчаном перешейке, что вёл на скалу Беббанбург. Похоже, это новая внешняя стена, оборона норвежцев. Мой кузен, прячущийся в своей цитадели, не доверял им, потому они и строили новую преграду. Нам придется преодолеть её, прежде чем напасть сначала на Нижние ворота, а потом на Верхние.
— Ублюдок прячется в норе — проворчал мне Финан, — он не собирается драться на поле битвы, хочет, чтобы мы подохли на его стенах.
— Теперь — на трёх стенах, — сказал я.
Придётся преодолеть этот новый частокол, потом мощный крепостной вал Нижних ворот, а дальше надо ещё прорываться через высокую стену у Верхних ворот.
Но эта новая стена оказалась ещё на самой плохой вестью. В гавань Беббанбурга пришли два новых корабля, вот от чего моё сердце сжала тревога. Один — боевой корабль, меньше тех четырёх, что мы видели, но похожий на них, под флагом Эйнара с драконьей головой. Рядом с ним — пузатое торговое судно, люди тащили с него на берег бочки с припасами. Они переходили вброд холодную воду и сбрасывали груз на песок, рядом с Нижними воротами.
— Эйнар привёз ему еду, — мрачно сказал я.
Финан не ответил, он понимал, как я огорчён. Теперь у моего кузена появилось больше людей и флот, чтобы доставлять его войску пропитание.
— Значит, сейчас мне не заставить их голодать, — сказал я — не выйдет, пока здесь эти ублюдки.
Так что, когда в конце этого хмурого дня к Этгефрин приехал священник, я решил, что его послал мой кузен с письмом, чтобы поглумиться над нами.
Гонец приближался, я мог разглядеть длинные, сальные чёрные волосы, свисавшие по обеим сторонам его бледного, испуганного лица. Он пристально посмотрел на земляной вал, помахал рукой, должно быть ожидая, что ему приветственно махнут в ответ, но никто из моих людей не отвечал. Мы просто смотрели, как его уставший мерин взобрался на склон и тащится по валу из дерна. Священник слегка пошатнулся, спешившись, посмотрел вокруг и поежился от увиденного. Мои воины. В кольчугах и коже, закаленные, с мечами в руках. Никто не заговорил с ним, все ждали, чтобы он сам объяснил своё появление. Наконец, он взглянул на меня, увидел золото на шее и запястьях, подошёл и упал передо мной на колени.
— Ты — лорд Утред?
— Я лорд Утред.
— Меня зовут Эадиг, отец Эадиг. Я искал тебя, господин.
— Я сказал Вальдере, где меня можно найти, — сварливо проворчал я.
— Вальдере, господин? — Эадиг озадаченно посмотрел на меня.
— Ты из Беббанбурга?
— Беббанбурга? — посланец потряс головой. — Нет, господин, мы прибыли из Эофервика.
— Эофервика! — мне не удалось скрыть удивление. — Кто «мы»? Сколько вас тут? — я посмотрел на юг, но никого больше не увидел.
— Из Эофервика мы выехали впятером, господин, но на нас напали.
— Выжил ты один? — с укоризной спросил Финан.
— Остальные отвлекли атакующих, господин, — отец Эадиг отвечал скорее мне, чем Финану, — они хотели, чтобы я до тебя добрался. Знали, что это важно.
— Кто тебя послал? — спросил я.
— Король Сигтрюгр, господин.
Сердце тревожно сжалось в ожидании недобрых вестей. Мгновение я даже не осмеливался что-либо сказать, боясь услышать от молодого священника новости.
— Сигтрюгр, — наконец произнес я, гадая, что же за напасть сподвигла моего зятя послать гонца. Я опасался за свою дочь. — Стиорра заболела? — поспешно спросил я. — Как дети?
— Нет, господин, королева и ее дети в полном здравии.
— Тогда...
— Король просит тебя вернуться, господин, — выпалил Эадиг, вытащил свернутый пергамент из-за пазухи и протянул мне.
— И почему? — я взял измятый пергамент, но не стал его разворачивать.
— Саксы напали, господин. В Нортумбрии война. — Священник всё еще стоял на коленях, глядя мне в лицо. — Королю нужны твои воины, господин. И ты сам.
Я выругался. Значит, Беббанбург подождет. Мы поскачем на юг.

Глава 2 

Мы выехали на следующее утро. Я вел за собой сто девяносто четыре воина и еще пару десятков мальчишек-слуг. Мы двигались на юг сквозь ветер и дождь, под темными, как одеяния отца Эадига, тучами.
— Так почему мой зять послал священника? — спросил я его. Сигтрюгр как и я почитал старых богов, настоящих богов Асгарда.
— Мы составляем документы и делаем записи.
— «Мы»?
— Мы — священники, господин. Нас шестеро, и мы служим королю Сигтрюгру, записываем его законы и хартии. Большинство... — он запнулся. — Это потому что мы умеем читать и писать.
— А большинство язычников не умеют? — спросил я.
— Да, господин, — гонец покраснел. Он знал: те, кто почитают старых богов, не любят, когда их называют язычниками, потому и запнулся.
— Можешь называть меня язычником, — заметил я, — я этим горжусь.
— Да, господин, — неловко проговорил он.
— И этот язычник умеет читать и писать, — добавил я.— Меня воспитывали как христианина, потому я владею этими навыками и считаю их полезными. Король Альфред устроил по всему Уэссексу школы, монахи истязали в них мальчиков, пока те не осилят грамоту. Сигтрюгр, интересовавшийся, как саксы правят южной Британией, спросил меня однажды, не следует ли и ему сделать то же самое, но я ответил, что мальчиков надо учить владеть мечом, держать щит, ходить за плугом, скакать на лошади и разделывать туши. И для этого не нужны школы — так я ему сказал.
— И он послал меня, господин, — продолжил отец Эадиг, поскольку знал, что у тебя возникнут вопросы.
— На которые у тебя есть ответы?
— На многие, господин.
В пергаменте Сигтрюгра говорилось, что армия западных саксов вторглась на юг Нортумбрии, и ему нужны мои воины в Эофервике, и чем скорее, тем лучше. Послание было подписано закорючкой, должно быть, рукой моего зятя, и ещё скреплено его печатью в виде секиры. Христиане убеждали, что от умения писать и читать большая выгода — так будешь уверен в том, что письмо настоящее, но сами постоянно подделывали документы.
В Вилтунскире есть монастырь, где умеют подделывать хартии так, будто им две или три сотни лет — осторожно счищают письмена со старых пергаментов, а поверх пишут новые слова разбавленными чернилами, которые трудно прочесть, и вырезают копии печатей. Во всех этих поддельных грамотах говорится, что какие-то там древние короли даровали церкви ценные земли или доходы от пошлин. А потом аббаты и епископы, заплатившие монахам за поддельные документы, подают их в королевский суд и выбрасывают целые семьи из домов и поместий, чтобы христиане могли обогатиться. Так что, я считаю, чтение и письмо — и впрямь полезное дело.
— А это войско западных саксов, — переспросил я отца Эадига, — не из Мерсии?
— Западные саксы, господин. Их армия стоит в Хорнекастре, господин.
— Хорнекастр? Где это?
— К востоку от Линдкольна, господин, на реке Бейна.
— И это земля Сигтрюгра?
— О да, господин. Там недалеко до границы, но это земля Нортумбрии.
Я никогда не слыхал о Хорнекастре, но решил, что это не особо важный город. Важные города — те, что стоят на римских дорогах, или те, где построены бурги, но что это за Хорнекастр? Мне приходило в голову только одно — этот город расположен в удобном месте, где можно собрать силы для нападения на Линдкольн. Так я и сказал отцу, Эадигу, и тот энергично закивал, соглашаясь.
— Да, господин. И если король не в Эофервике, он просит вас присоединиться к нему в Линдкольне.
Это имело смысл. Если западные саксы решили захватить Эофервик, столицу Сигтрюгра, то они двинутся на север по римской дороге, и им придётся штурмовать высокие стены Линдкольна, прежде чем они смогут подойти к Эофервику. Но чего я совсем не мог понять — почему началась эта война.
В войне смысла не было — ведь саксы и датчане заключили мирный договор. Сигтрюгр, мой зять и король Эофервика и Нортумбрии, заключил договор с Этельфлед Мерсийской, отказавшись от части земель и бургов в уплату за этот мир. Кое-кто презирал его за это, но Нортумбрия была слабым королевством, а королевства саксов, Мерсия и Уэссекс, — сильными.
Нападение саксов было неотвратимо, и Сигтрюгр это знал, а чтобы выстоять, ему нужны воины, деньги и время.
А вторжение близилось, мечта короля Альфреда становилась реальностью. Я достаточно стар, чтобы помнить время, когда датчане правили почти всем, что теперь мы зовём Англией. Они захватили Нортумбрию, взяли Восточную Англию и всю Мерсию. Потом Гутрум Датский вторгся в Уэссекс, загнал Альфреда с горсткой людей в болота Саморсэта, но Альфред одержал невероятную победу при Этандуне, и с тех пор саксы неуклонно продвигались на север. Теперь в руках саксов было древнее королевство Мерсия, а Эдуард Уэссекский, сын Альфреда и брат Этельфлед Мерсийской, отбил Восточную Англию. Мечтой Альфреда, его страстным желанием, было объединение всех земель, где говорят на языке саксов, и осталась только Нортумбрия. И несмотря на мирное соглашение между Нортумбрией и Мерсией, все мы знали, что однажды саксы нападут.
Рорик, мальчишка-норвежец (его отца я убил в схватке), слушал, как я говорю с отцом Эадигом.
— Господин, — взволнованно спросил он, — на чьей же мы стороне?
Я рассмеялся. Я родился саксом, но меня воспитали датчане, дочь замужем за норвежцем, лучший друг — ирландец, моя женщина — из саксов, мать моих детей — датчанка, а на верность я поклялся Этельфлед, христианке. Так на чьей же я стороне?
— Всё, что тебе нужно знать, парень, — прорычал Финан, — та сторона, где лорд Утред, всегда побеждает.
Теперь дождь хлестал так, что дорога превращалась в густую жижу, а из-за его шума мне пришлось повысить голос, обращаясь к Эадигу.
— Говоришь, мерсийцы ещё не вторглись?
— Насколько нам известно, нет, господин.
— Только западные саксы?
— Кажется так, господин.
И это выглядело странно. Прежде чем Сигтрюгр захватил трон в Эофервике, я пытался убедить Этельфлед напасть на Нортумбрию. Она отказалась, заявила, что не начнёт войну, если войска её брата не станут сражаться вместе с ней. И Эдуард Уэссекский, её брат, не сомневался, что она откажется. Он настаивал на том, что Нортумбрию можно покорить только общими силами Уэссекса и Мерсии, а теперь он двинулся на неё один? Я знал, что при дворе западных саксов есть группировка, твердо уверенная в том, что Уэссекс способен завоевать Нортумбрию без помощи Мерсии, но Эдуард всегда был более осторожен. Он хотел, чтобы армия сестры сражалась бок о бок с его собственной. Я нажал на Эадига, но тот уверял, что мерсийцы не нападали.
— По крайней мере, когда я покидал Эофервик, господин.
— Это лишь слухи, — небрежно сказал Финан. — Кто знает, что там происходит? Может, мы туда доберёмся, а это окажется просто чёртов угон скота.
— Лазутчики, — предположил Рорик.
Я подумал, что это он про кучку западных саксов, которую по ошибке приняли за вторжение, но мальчишка махнул рукой за спину, и когда я обернулся, то увидел двух всадников, наблюдавших за нами с горного кряжа. Их было трудно разглядеть сквозь ливень, но точно, лазутчики. Те же низкорослые, быстрые лошади, те же длинные копья. Мы уже пару дней не видели разведчиков, но сейчас они вернулись и следили за нами.
Я сплюнул.
— Теперь моему кузену известно, что мы уезжаем.
— Он будет просто счастлив, — сказал Финан.
— Они похожи на тех людей, что напали на нас из засады, — сказал отец Эадиг, пристально глядя на разведчиков вдали и осеняя себя крестом. — Их было шестеро, на быстрых лошадях, с копьями.
Сигтрюгр послал священника с вооружённым эскортом, и защищая его, они отдали жизни, спастись смог один лишь Эадиг.
— Это люди моего кузена, — объяснил я отцу Эадигу, — и если мы кого-то из них поймаем, я позволю тебе убить его.
— Я не смогу этого сделать!
Я хмуро взглянул не него.
— Ты не хочешь отомстить?
— Я священник, господин, я не могу убивать!
— Я тебя научу, если хочешь, — сказал я.
Сомневаюсь, что когда-нибудь пойму это христианское учение. Их священники поучают «Не убий!», а потом посылают воинов сражаться против варваров или даже против других христиан, если есть хоть небольшой шанс заполучить земли, рабов или серебро. Отец Беокка учил меня десяти заповедям пригвождённого бога, но я уже давно знаю, что главная христианская заповедь: «Обогати священников моих».
Лазутчики шли вслед за нами на юг ещё два дня, пока дождливым утром мы не достигли стены. Стена! В Британии много чудес — древние оставляли таинственные круги на полях, римляне возводили храмы, дворцы и огромные строения, но для меня эта стена — самое удивительное из всех чудес.
Конечно, её построили римляне. Они проложили её через всю Британию, прямо через Нортумбрию, эту стену, что тянется от реки Тинан на восточном побережье Нортумбрии до камберлендского побережья Ирландского моря и заканчивается неподалёку от крепости Лигалид. И хотя много камней растащили для постройки домов, большая часть стены всё ещё существует.
И это не просто стена, а массивный каменный бастион, такой широкий, что поверху могут рядом идти два человека. А перед стеной — ров и земляной вал, позади — опять ров, и через каждые насколько миль — форт вроде того, что мы зовём Вилбириг. Линия укреплений! Я так и не сосчитал их, хотя и проехал однажды вдоль всей стены от моря до моря. И какие это удивительные форты! В них были башни, откуда дозорные могли следить за северными холмами, колодцы с запасами воды, казармы, конюшни, кладовые, и всё из камня! Помню, как хмурился мой отец, глядя на стену, идущую через долину вверх, на холм, как изумлённо качал головой.
— Сколько же понадобилось рабов, чтобы это построить?
— Сотни, — отвечал мой старший брат. Спустя полгода брат погиб, отец дал мне его имя, и я стал наследником Беббанбурга.
Стена очерчивала южные границы земель Беббанбурга. Отец всегда оставлял в Вилбириге десятка два воинов, чтобы собирать дань с путников на главной дороге, соединявшей Шотландию с Лунденом.
Те люди давно ушли, их вытеснили датчане, захватившие Нортумбрию. Вторжение стоило жизни моему отцу и оставило меня сиротой, с благородным именем, но без земли. Да, без земли — потому что её украл мой дядя.
— Ты — лорд пустоты, — бывало, огрызался на меня король Альфред, — лорд пустоты и лорд-из-ниоткуда, Утред Нечестивый, Утред Безземельный, Утред Пропащий.
Разумеется, он был прав, но теперь я стал Утредом из Дунхолма. Мы победили Рагналла, убили Бриду, и тогда я занял эту огромную крепость, почти такую же грозную как Беббанбург. Вилбириг отмечал северную границу земель Дунхолма и южную границу земель Беббанбурга. Если и было у этого форта другое имя, мне оно неизвестно, а мы назвали его Вилбириг, что значило «крепость у стены», и построен он там, где великая стена проходила по низкому холму.
Годы и дожди сделали мелкими крепостные рвы, но сама стена всё ещё оставалась крепкой. Строения лишились крыш, но мы очистили развалины от проросших на них деревьев, принесли деревянные балки из ближайшего к Дунхолму леса, сделали новые крыши и покрыли их дерном. Потом соорудили новую крышу над смотровой башней, так что теперь дозорные, пристально глядящие на север, защищены от дождя и ветра.
Неизменно на север. Я нередко размышлял об этом. Не знаю, сколько прошло лет с тех пор, как римляне оставили Британию. Отец Беокка, мой наставник, говорил, что около пятисот лет. Может, он и прав, но даже тогда, в те давние времена, дозорные пристально смотрели на север. Всегда на север, туда, где скотты — должно быть, тогда они доставляли столько же проблем, как и сейчас. Помню, как проклинал их мой отец, а его священники молились, чтобы их усмирил пригвождённый бог. Меня это всегда удивляло — ведь скотты тоже христиане. Когда мне было восемь, отец позволил мне поехать с его воинами, отправлявшимися в Шотландию, покарать её жителей и угнать скот. Я помню маленький городок в широкой долине, помню женщин и детей, молящихся в церкви.
— Не трогайте их! — приказал отец — они в святилище!
— Они же враги, — возразил я, — разве нам не нужны рабы?
— Они христиане, — коротко пояснил отец.
И потому мы только забрали их скот, сожгли множество жилищ и поскакали домой, прихватив ковши, вертелы и горшки — всё, что можно переплавить в кузницах. Но в церковь мы не вошли.
— Это потому, что они христиане, — опять втолковывал мне отец, — разве ты не понимаешь, глупый мальчишка?
Я не понимал. А потом пришли датчане, и конечно, разорили церкви, чтобы забрать из алтарей серебро. Помню, как однажды смеялся Рагнар: «Это так любезно со стороны христиан. Они сложили все богатства в один дом и пометили его крестом! Это очень облегчает нам жизнь».
Поэтому я знал, что скотты — христиане, но кроме того они — наши враги. И когда тысячи римских рабов тащили через холмы Нортумбрии камни, чтобы строить стену, скотты точно так же были врагами. В детстве я тоже был христианином, и помнится, спрашивал отца Беокку, как это другие христиане могут быть врагами.
— Это правда, они христиане, — объяснял мне отец Беокка, — но они ещё и дикари.
Он взял меня с собой в монастырь, в Линдисфарену, и попросил аббата — того, которого спустя полгода безжалостно убили датчане — показать мне одну из шести монастырских книг. Это была огромная книга с хрустящими страницами. Беокка благоговейно перелистывал их и водил грязным ногтем по неразборчивым рукописным строкам.
— А! — сказал он. — Вот оно!
Он повернул книгу так, чтобы я мог прочесть записи, но они ничего для меня не значили, потому что книга была на латыни.
— Эта книга, — сказал мне Беокка, — написана святым Гридасом. Это необыкновенная книга. Святой Гридас — бритт, а книга его рассказывает о нашем пришествии! О том, как пришли саксы! Не любил он нас, — хихикнул Беокка, — ведь мы, конечно, не были тогда христианами. Но я хочу показать тебе книгу потому, что святой Гридас был родом из Нортумбрии и отлично знал скоттов! — Он развернул книгу к себе и склонился над страницей. — Вот! Послушай! «Как только римляне вернулись домой», — переводил он, водя пальцем по строкам, — «немедленно явились полчища грязных скоттов, как чёрные черви, выползающие из расселин в скалах. Они жаждали крови и охотнее прикрывали свои мерзкие лица волосами, чем срамные места одеждой», — Беокка закрыл книгу и перекрестился. — Ничто не изменилось! Все они — воры и разбойники!
— Голые воры и разбойники? — спросил я. Меня заинтересовал пассаж насчёт срамных мест.
— Нет, нет, нет. Теперь они — христиане. Теперь, слава Богу, они прикрывают срамные части тела.
— А раз они христиане, — сказал я, — значит, мы не будем нападать на их земли?
— Конечно будем! — ответил Беокка. — Потому что они должны быть наказаны.
— За что?
— За набеги на наши земли, конечно же.
— Но если мы разоряем их земли, — не отставал я, — тогда, выходит, мы тоже воры и разбойники?
Мне нравилась мысль о том, что мы такие же дикие и необузданные, как ненавистные скотты.
— Ты поймёшь это, когда вырастешь, — отвечал Беокка. Он говорил так всегда, когда не знал, что ответить.
И вот теперь, когда я вырос, я по-прежнему не понимал доводов Беокки о том, что наша война против скоттов — праведное наказание. Король Альфред, которого никто не мог обмануть, часто говорил, что война, бушевавшая по всей Британии, это крестовый поход против язычников, но всякий раз, когда война переходила на земли валлийцев или скоттов, она внезапно становилась чем-то иным.
Она превращалась в войну христиан против христиан, оставаясь такой же жестокой и беспощадной. Священники твердили, что мы исполняем волю пригвожденного бога, а священники скоттов говорили то же самое своим воинам, нападавшим на нас. Конечно, правда в том, что это война за землю. Четыре народа жили на острове — валлийцы, скотты, саксы и норманны — и все четыре жаждали получить ту же самую землю. Священники непрестанно проповедовали, что мы должны драться за нее, ведь она дана нам в награду самим пригвожденным богом. Но когда саксы впервые захватили остров, все мы были язычниками. Выходит, что Тор или Один отдал нам эту землю.
— Разве не так? — спросил я у отца Эадига в ту ночь.
Мы были в надежном укрытии, каменной башне Вилбирига. Нас согревал жаркий огонь очага, а римские стены защищали от дождя и холодного ветра.
Эадиг встревоженно улыбнулся.
— Это правда, господин, Бог послал нас на эти земли, но не старые боги, а единственный истинный Бог. Он нас послал.
— Саксов? Он послал саксов?
— Да, господин.
— Но тогда мы не были христианами, — заметил я.
Мои воины, уже слышавшие всё это раньше, заухмылялись.
— Тогда мы не были христианами, — согласился Эадиг, — но валлийцы, владевшие этой землей до нас, были. Только они были плохими христианами, и потому Бог послал им саксов в качестве наказания.
— И что они такого сделали? — спросил я. — Я про валлийцев. Чем они были плохи?
— Не знаю, господин, но раз Бог нас послал, значит они это заслужили.
— Выходит, они были плохими, — сказал я, — и бог предпочел видеть в Британии плохих язычников, чем плохих христиан? Это как убить охромевшую корову и поменять ее на корову с падучей.
— Да, но Господь нас обратил в истинную веру в награду за то, что мы наказали валлийцев! — убежденно воскликнул он. — Теперь мы хорошая корова!
— А почему бог послал датчан? — поинтересовался я. — Он наказывал нас за то, что мы оказались плохими христианами?
— Вполне возможно, господин, — запинаясь произнес он, как будто не был уверен в ответе.
— И когда ж это кончится?
— Кончится, господин?
— Некоторые датчане тоже покрестились, — объяснил я, — так кого же твой бог нашлет, чтобы наказать их, когда они станут плохими христианами? Франков?
— Там огонь, — перебил нас мой сын. Он отдернул кожаный полог и смотрел на север.
— В такой-то дождь? — удивился Финан.
Я подошёл к сыну. Да, в самом деле, в небе над дальними северными холмами светилось зарево огромного пожара. Огонь предвещал беду, но я даже представить не мог, чтобы воины, совершающие набег, болтались под дождём и ветром в такую ночь.
— Наверное, чей-то дом загорелся, — предположил я.
— И где-то далеко, — добавил Финан.
— Бог кого-то наказал, — сказал я, — вот только какой именно бог?
Отец Эадиг перекрестился.
Какое-то время мы ещё глядели на зарево далёкого пламени, но другие пожары не появились, а через некоторое время дождь погасил и этот огонь, и небо опять потемнело.
Мы сменили дозорных на высокой башне, а потом уснули.
А утром пришёл враг.
— Ты, лорд Утред, — приказал враг, — уйдёшь на юг.
Он явился вместе с утренним дождём. Я узнал об этом, когда дозорный на сторожевой башне застучал железным прутом, служившим нам вместо колокола, возвещающего тревогу. Это случилось примерно через час после рассвета, когда в призрачно-бледных облаках на востоке только показалось тусклое солнце.
— Вон там люди, — сказал мне один из часовых, указывая на север, — пешие.
Я облокотился о башенный парапет, пристально глядя в ту сторону сквозь клочья тумана и дождь. За моей спиной по лестнице поднимался Финан.
— В чём дело? — спросил он.
— Может, там пастухи? — предположил я.
Я не мог ничего разглядеть. Дождь, хоть и стал менее яростным, всё же лил как из ведра.
— Они бежали в нашу сторону, господин, — сказал дозорный.
— Бежали?
— Похоже. Спотыкались.
Я смотрел, но ничего не видел.
— Там были и всадники, — сказал Годрик, второй дозорный, молодой и не особо смышлёный. Всего год назад он прислуживал мне, и в каждой тени ему чудился враг.
— Я не видел всадников, господин, — сказал второй дозорный, испытанный воин по имени Кенвульф.
Наши лошади были уже осёдланы и готовы к дневному переходу. Я размышлял, не отправить ли на север лазутчиков, чтобы узнать, вправду ли там кто-то есть, кто это и чего они хотят.
— Сколько людей вы видели? — спросил я.
— Троих, — ответил Кенвульф.
— Пятерых, — одновременно с ним сказал Годрик, — и двух всадников.
Пристально глядя на север, я не мог разглядеть ничего, только дождь, заливающий папоротники. Клочья ползущего у земли тумана скрывали дальние холмы.
— Наверное, пастухи, — сказал я.
— Там были всадники, господин, — неуверенно проговорил Годрик, — я сам их видел.
Никакой пастух не станет ездить верхом. Я продолжал всматриваться в дождь и туман. Глаза у Годрика моложе, чем у Кенвульфа, но и фантазия у него куда богаче.
— Бога ради, кто же там может быть утром, в такое-то время? — проворчал Финан.
— Никого, — сказал я, выпрямляясь, — Годрику опять померещилось.
— Не померещилось, господин, — искренне заверил Годрик.
— Пастушки, — сказал я, — ни о чём он больше не думает.
Годрик покраснел от смущения.
— Нет, господин.
— Сколько тебе сейчас? — спросил я, — Четырнадцать? Пятнадцать? Я в твоём возрасте только о сиськах и думал.
— И с тех пор почти не изменился, — пробормотал Финан.
— Я их даже не видел, господин, — возмутился Годрик.
— Ты про них опять размечтался, — сказал я и умолк.
Там, на раскисших от дождя холмах, показались люди.
Из низины появились четверо. Они бежали в нашу сторону, отчаянно спешили, и мгновение спустя я понял почему — из тумана галопом вылетели четыре всадника и понеслись наперерез беглецам.
— Открывайте ворота! — крикнул я воинам, охранявшим подножие башни. — Выезжайте навстречу! Приведите этих людей сюда!
Я бросился вниз по лестнице и спустился вниз, как раз когда Рорик привёл Тинтрига. Пришлось подождать, пока затянули подпругу, потом я вскочил в седло и поскакал по склону холма вместе с дюжиной всадников. Финан держался рядом, чуть позади.
— Господин, — крикнул мне вслед Рорик, когда мы выезжали из форта. — Господин!
Он держал в руках тяжёлые ножны с моим мечом, Вздохом Змея.
Обернувшись к Рорику, я наклонился и вытащил меч, не слезая с седла, а пояс и ножны оставил в руках мальчишки.
— Возвращайся в форт, парень.
— Но...
— Возвращайся!
Дюжина моих воинов, которые уже вооружились и были готовы покинуть форт, оказались далеко впереди меня, они скакали наперерез всадникам, гнавшимся за четырьмя беглецами. Но всадники, увидев, что оказались в меньшинстве, бросились прочь, и тогда показался пятый беглец. Должно быть, он прятался в зарослях папоротника за холмом, а теперь выбрался, и вприпрыжку бежал вниз по склону. Заметив это, всадники снова вернулись, на этот раз к пятому беглецу. Тот отпрянул, услышав стук копыт, но скакавший впереди осадил лошадь, спокойно поднял копьё и вонзил острие в спину бегущего. Раненый на мгновение застыл, откинувшись назад, ещё оставаясь на ногах, и тогда второй всадник обогнал его, взмахнул топором, и я увидел, как беглеца внезапно окутал кровавый туман. Человек рухнул наземь, но своей смертью отвлек, задержал преследователей и спас спутников — теперь те находились под защитой моих людей.
— Почему этот безмозглый дурак не остался в укрытии? — спросил я, кивнув в ту сторону, где шестеро всадников окружили упавшего.
— Вот почему, — ответил Финан, указывая на север, где на горизонте из тумана появилась целое скопище наездников. — Спаси нас Бог, — сказал он, крестясь, — но это же целая армия, будь я проклят.
Дозорные на башне за моей спиной колотили железным прутом, звоном призывая остальных воинов на крепостные стены. Внезапно налетевший шквал дождя и ветра раздувал плащи всадников, выстроившихся в ряд на горизонте. Их были десятки.
— Знамени нет, — сказал я.
— Твой двоюродный брат?
Я покачал головой. В сером, размытом дождём свете, воинов вдалеке разглядеть нелегко, но я сомневался, что у моего кузена хватило бы духа привести свой гарнизон сквозь эту тёмную ночь так далеко на юг.
— Может, Эйнар? — спросил я.
Но тогда за кем же они гнались? Я направил Тинтрига к моим воинам, охранявшим четырёх беглецов.
— Это норвежцы, господин! — крикнул Гербрухт, когда я подъехал ближе.
Все четверо насквозь промокли, дрожали от холода и страха. Все молодые, светловолосые, с татуированными лицами. Увидев мой обнаженный меч, они упали на колени.
— Прошу, господин, — произнес один.
Я взглянул на север — армия всадников не двигалась. Они лишь стояли и смотрели.
— Их сотни три? — прикинул я.
— Три сотни и еще сорок, — уточнил Финан.
— Меня зовут, — сказал я людям, стоявшим на коленях на мокром вереске, — Утред Беббанбургский.
Я увидел испуг на их лицах и дал им несколько мгновений, чтобы почувствовать страх.
— А кто вы?
Они пробормотали свои имена. Это были люди Эйнара, посланные следить за нами. Они скакали почти весь вчерашний день, но не нашли наши следы и остановились на ночлег в пастушьей хижине на западных холмах. Перед рассветом всадники с севера прервали их сон, и норвежцы в панике кинулись наутек, бросив лошадей.
— Так кто же они такие? — спросил я, кивнув в сторону всадников, на север.
— Мы думали, они твои люди, господин.
— Вы не знаете, кто вас преследует? — спросил я.
— Враги, господин, — жалобно и безнадежно ответил один из них.
— Ну так расскажите мне, что случилось.
Эйнар послал пятерых воинов искать нас, но в предрассветных сумерках, ещё до того как солнце поднялось из-за туч на востоке, их обнаружили трое таинственных всадников. Пастушья хижина скрывалась в лощине, так что они ухитрились сбросить с лошади одного из застигнутых врасплох всадников и отогнать оставшихся двоих. Они убили этого человека, но тем временем уцелевшие двое угнали их лошадей.
— Итак, вы убили его, — уточнил я, — но узнали ли вы, кто это?
— Нет, господин, — ответил старший из выживших, — мы не поняли его языка. И он сопротивлялся, господин, вытащил нож.
— Как думаете, кто это был?
Старший заколебался, а потом прошептал, что решил, будто это один из моих воинов.
— Так вы просто его убили?
— Ну да, господин, — говоривший недоуменно пожал плечами. Потом они поспешили на юг и поняли, что их преследует целая армия всадников.
— Итак, вы убили человека, — подытожил я, решив, что он служит мне. Так почему бы мне не убить вас?
— Он кричал, господин. Нужно было заткнуть ему рот.
Что ж, вполне разумно. Думаю, я сделал бы то же самое.
— Так что же мне с вами делать? — спросил я. — Выдать им, — я кивнул в сторону всадников, — или убить самому?
Ответить беглецам было нечего, да я и не ожидал ответа.
— Разумнее всего прибить говнюков, — предложил Финан.
— Господин, прошу! — прошептал один из норвежцев.
Я проигнорировал мольбу, потому что несколько всадников направились в нашу сторону. Они ехали медленно, давая понять, что не причинят нам вреда.
— Отведи этих четверых ублюдков в форт, — приказал я Гербрухту, — но не убивай их.
— Не убивать? — в голосе Финана прозвучало разочарование.
— Пока не убивать, — уточнил я.
Мой сын присоединился ко мне, и мы втроем с Финаном поехали навстречу той шестерке.
— Кто это? — спросил мой сын.
— Это не мой братец, — заверил я, — тот бы точно двигался под знаменем с волчьей головой, — и это не Эйнар.
— Тогда кто? — снова полюбопытствовал сын.
Минуту спустя я узнал, кто это. Шестеро всадников приблизились, и я узнал их вожака. Он ехал прямо, с гордо поднятой головой, с золотым крестом на шее, на прекрасном высоком вороном коне, в длинном синем плаще, накрывшем лошадиный круп. Я узнал его, мы уже встречались. Вожак улыбнулся, увидев, что я смотрю на него.
— Беда, — сказал я своим спутникам, — вот ведь беда.
Да, так оно и было.
Человек в синем плаще, всё ещё улыбаясь, придержал коня, остановившись в нескольких шагах перед нами.
— Обнажённый меч, лорд Утред? — упрекнул он меня. — Так-то ты приветствуешь старого друга?
— Я человек небогатый, не могу себе позволить купить ножны, — ответил я, осторожно заталкивая Вздох Змея в левый сапог, так что клинок оказался у икры, а рукоять торчала вверх.
— Элегантное решение, — насмешливо сказал он.
Он и сам был элегантен — тёмно-синий плащ и на удивление чистые сапоги, кольчуга отполирована, борода коротко подстрижена, чёрные, как вороново крыло, короткие волосы стягивает золотой обруч. Золото украшало уздечку его коня, золотая цепь обвивала шею, рукоять меча сверкала золотом. Это был Казантин мак Эда, король Альбы, известный мне как Константин. Позади, на коне чуть поменьше — его сын, Келлах мак Казантин. Четыре всадника позади отца с сыном — два воина и два священника — сурово смотрели на меня, должно быть потому, что обращаясь к Константину, я не назвал его королём.
— Мой принц, — сказал я Келлаху, — рад видеть тебя снова.
Келлах бросил взгляд на отца, словно спрашивая разрешения ответить.
— Можешь говорить с ним! — сказал король Константин, — но говори помедленнее и попроще. Он сакс, и потому не понимает длинных слов.
— Лорд Утред, — учтиво сказал Келлах, — я тоже рад тебя видеть.

Много лет назад, ещё мальчишкой, Келлах был моим заложником. Он нравился мне тогда и по-прежнему нравился сейчас, хотя я считал, что однажды мне придётся его убить. Теперь ему было около двадцати, почти такой же статный, как отец, с такими же тёмными волосами и яркими синими глазами, но, что неудивительно, ему недоставало спокойной уверенности своего отца.
— Как ты, парень? — спросил я, и глаза принца округлились от удивления, что я так назвал его, но он справился с чувствами и кивнул в ответ.
— Итак, король, — обратился я к Константину, — что привело тебя на мою землю?
— Твою землю? — Константин, казалось, удивился. — Это Шотландия!
— Ты должен говорить медленно и понятно, господин, — сказал я ему, — потому что я не могу понять эту чушь.
Константин рассмеялся.
— Как бы мне хотелось, чтобы ты мне не нравился, лорд Утред, если бы я тебя ненавидел, жизнь была бы намного проще.
— Меня ненавидит большинство христиан, — ответил я, глядя на мрачных священников.
— Но я могу научиться тебя ненавидеть, — продолжил Константин свою мысль, — если ты предпочтешь стать моим врагом.
— С чего вдруг мне это понадобится? — полюбопытствовал я.
— И правда, почему? — ублюдок ухмыльнулся, обнажив полный рот зубов, и я подивился, как ему удалось их все сохранить. Может, колдовство какое-то? — Но ты не станешь моим врагом, лорд Утред.
— Не стану?
— Конечно же нет! Я приехал заключить мир.
Я в это поверил — в той же степени, как верил, что орлы откладывают золотые яйца, феи в полночь танцуют в нашей обуви, а луна вырезана из хорошего суморсэтского сыра.
— Быть может, — сказал я, — нам лучше обсудить мир у очага, с кувшином хорошего эля?
— Видите? — Константин обернулся к своим хмурым священникам. — Я же говорил, что лорд Утред будет гостеприимным.
Я позволил Константину и пяти его спутникам войти в форт, но настоял на том, чтобы остальные ждали на расстоянии полумили, где за ними наблюдали мои воины, стоявшие на северном крепостном валу Вилбирига. Константин с притворной невинностью попросил меня пропустить всех его воинов внутрь, но я только улыбнулся, и он соблаговолил ответить ухмылкой. Армия скоттов может и подождать под дождём. Конечно, пока Константин мой гость, не случится никаких сражений, но они всё же скотты, а только глупец может пригласить больше трёх сотен скоттов в форт. Всё равно что открыть овчарню стае волков.
— Мир? — спросил я Константина после того, как нам подали эль, хлеб и нарезанный ломтями холодный свиной бок.
— Заключить мир — это мой христианский долг, — с благочестивым видом ответил Константин. Если бы то же самое сказал король Альфред, я знал бы, что он не шутит, но Константин умел тонко играть словами. Он понимал, что я не верю ему, как и сам он не верил в свои слова.
Я приказал принести в комнату столы и скамейки, но король скоттов не сидел, а бродил по комнате с пятью большими окнами. Снаружи было по-прежнему мрачно. Он потрогал остатки штукатурки на стене, потом коснулся почти незаметной щели между каменной стойкой и перекладиной двери.
— Хорошо строили эти римляне, — сказал он, словно о чём-то сожалея.
— Лучше, чем мы, — ответил я.
— Это был великий народ, — сказал Константин.
Я кивнул.
— Их легионы прошли по всему миру, — продолжал он, — но были отброшены от Шотландии.
— Отброшены от Шотландии или побеждены скоттами? — спросил я.
Король улыбнулся.
— Они пытались! Они потерпели неудачу! И потому возвели эти форты и эту стену, чтобы не дать нам разорять их провинцию. — Константин провёл рукой по каменной кладке. — Я хотел бы побывать в Риме.
— Я слышал, он лежит в руинах, — ответил я, — и населён волками, попрошайками и ворами. Ты почувствуешь себя там как дома, король.
Видимо, оба шотландских священника говорили по-английски — они прошипели проклятия в мой адрес. Келлах, сын короля, казалось, собрался возразить, но Константин остался равнодушным к моим оскорблениям.
— Но что за руины! — сказал он, жестом приказывая сыну молчать. — Какие величественные руины! Их руины превосходят наши самые лучшие дома! — Он повернулся ко мне, вызывающе улыбаясь. — Этим утром мои воины вышвырнули Эйнара Белого из Беббанбурга.
Я не ответил, просто не мог сказать ни слова. Я подумал, что Эйнар не сможет больше снабжать крепость едой, так что решена огромная проблема с его кораблями. Но потом я снова пал духом, сообразив, что Константин атаковал Эйнара не ради меня. Да, одна проблема решена, но теперь между мной и Беббанбургом оказалось гораздо более грозное препятствие.
Константин рассмеялся — наверняка почувствовал мое уныние.
— Мы прогнали его прочь, — сказал он, — отбросили от Беббанбурга и отправили подальше! А может, этот неудачник уже подох? Скоро узнаю. У Эйнара меньше двух сотен людей, а я послал за ним больше четырёхсот.
— В Беббанбурге его защищали бастионы, — заметил я.
— Конечно, нет, — с усмешкой возразил Константин, — твой двоюродный брат не позволил бы своре норвежцев войти в свою крепость! Знает же, что тогда они ни за что не уйдут. Для него впустить людей Эйнара внутрь — всё равно что воткнуть нож себе в спину. Нет, воины Эйнара поселились в деревне, а частокол, который они возводили снаружи форта, остался недостроенным. И теперь они уже ушли.
— Благодарю тебя, — произнес я с усмешкой.
— За то, что я сделал твою работу? — улыбнулся он,
потом, наконец, подошёл к столу, сел, налил себе эля, взял еды. —
Да, я сделал эту работу за тебя, — продолжил он. — Ты не можешь осаждать Беббанбург, пока не повержен Эйнар, и вот он разбит! Его наняли, чтобы не подпустить тебя к крепости и снабжать твоего кузена провизией. Надеюсь, теперь он мёртв или удирает, спасая свою жалкую шкуру.
— Ну спасибо тебе, — снова поблагодарил я.
— Но его воинов сменили мои, — ровным тоном продолжил Константин. — Теперь они живут в деревне у Беббанбурга, где раньше были норвежцы Эйнара. Сегодня утром, лорд Утред, мои воины захватили все земли Беббанбурга.
Я взглянул в его ярко-синие глаза.
— А я думал, что ты пришёл заключить мир.
— Так и есть!
— С семью или восемью сотнями воинов?
— О, их больше, — небрежно сказал он, — много больше! А сколько у тебя? Здесь сотни две? Да ещё тридцать пять в Дунхолме?
— Тридцать семь, — ответил я, просто назло ему.
— И под предводительством женщины!
— Эдит посильнее многих мужчин, — сказал я.
Я оставил Эдит, свою жену, во главе небольшого гарнизона, охранявшего Дунхолм. Ещё я оставил там Ситрика, на случай, если она забудет, с какого конца браться за меч.
— Думаю, ты скоро узнаешь, что ей не сравниться в свирепости с моими воинами, — улыбнулся Константин. — Мир бы очень тебе пригодился.
— У меня есть зять, — заметил я.
— А, грозный Сигтрюгр, у которого есть целых пять или шесть сотен воинов? Может, даже тысяча, если его поддержат южные ярлы, только я в этом сомневаюсь! И чтобы ярлы оставались на его стороне, Сигтрюгру приходится держать воинов у южных границ. Но как знать, на его ли они стороне?
Я ничего не сказал в ответ. Конечно, Константин прав. Возможно, Сигтрюгр и король Эофервика, даже называет себя королём Нортумбрии, но многим из самых могущественных датчан ещё только предстояло поклясться ему в верности. Они утверждали, что он уступил слишком много земель в обмен на мир с Этельфлед, хотя я подозревал, что сами они скорей сдались бы, чем стали сражаться в безнадёжной войне за спасение королевства Сигтрюгра.
— И не только ярлы, — Константин продолжил сыпать соль на рану, — я слышал, что западные саксы осмелели и поднимают шум.
— Сигтрюгр в мире с саксами, — сказал я.
Константин улыбнулся. Меня начинала бесить эта его улыбка.
— Я христианин, лорд Утред, и потому испытываю симпатию, даже любовь, к моим собратьям, королям-христианам. Мы — божьи помазанники, Его смиренные слуги, наш долг — принести учение Христа во все земли. Король Эдуард Уэссекский очень хотел бы, чтобы его запомнили как человека, что привел Нортумбрию, королевство язычников, под защиту христианского Уэссекса! А твой зять заключил мирный договор с Мерсией, не с Уэссексом. И многие западные саксы считают, что этот договор и не стоило заключать! Они говорят, что пора Нортумбрии войти в христианский мир. Разве ты этого не знал?
— Кое-кто из западных саксов хочет войны, — согласился я, — но не король Эдуард. Пока нет.
— Твой друг, олдермен Этельхельм, пытается убедить его в обратном.
— Этельхельм, — зло буркнул я, — вонючий кусок дерьма.
— Но христианский вонючий кусок дерьма, — отвечал Константин, — а значит, мой священный долг — поддерживать его, так?
— Значит, ты тоже вонючий кусок дерьма, — сказал я, и два шотландских воина, сопровождавшие Константина, заметно насторожились от моего тона. Кажется они не говорили по-английски, только на своём варварском языке. Один из них прорычал что-то невнятное.
Константин поднял руку, усмиряя своих людей.
— Разве я не прав? — спросил он меня.
Я неохотно кивнул. Олдермен Этельхельм, мой хитроумный враг, был самым могущественным из знати Уэссекса, а кроме того — тестем короля Эдуарда. Не секрет, что он хотел ускорить вторжение в Нортумбрию. Он хотел, чтобы его помнили, как человека, собравшего Инглаланд воедино, чей внук станет первым королём Инглаланда.
— Но Этельхельм, — сказал я, — не ведёт за собой войско западных саксов. Это — дело короля Эдуарда, а он моложе, и значит, может позволить себе подождать.
— Возможно, — ответил Константин, — возможно, —
он казался довольным, похоже, мне не всё было известно. Он перегнулся через стол, чтобы плеснуть ещё эля в мою кружку, —
давай поговорим о чём-нибудь другом, — сказал он, — давай поговорим о римлянах.
— О римлянах? — удивлённо переспросил я.
— Римляне, — горячо сказал он, — какой великий народ! Нам нужно благодарить их за то, что они принесли в Британию благословенное христианство. У них были философы, учёные, историки и теологи. Неплохо бы и нам у них поучиться. Мудрость древних, лорд Утред, должна освещать наши дни! Разве ты не согласен? — Он подождал моего ответа, но я молчал. — И эти мудрые римляне, — продолжил Константин, — решили, что границей между Шотландией и землями саксов должна стать эта стена.
Он взглянул мне в глаза, и, могу сказать, его всё это забавляло, хоть лицо его и оставалось серьёзным.
— Я слышал, что дальше, на севере, есть еще одна римская стена.
— Ров, — пренебрежительно протянул он, — разрушенный ров. А эта стена, — он махнул рукой в сторону стены, которую было видно через окно, — устояла. Я думал об этом, молился и понял, что стена должна стать чертой, разделяющей два наших народа. Всё, что севернее, станет Шотландией, а всё, что южнее, может принадлежать саксам, Инглаланду. Теперь не будет больше споров, где проходит граница, каждый сможет увидеть её, чётко обозначенную этой великой каменной стеной, идущей через весь остров! Это, конечно, не остановит наших людей от набегов и угона скота, но будет им мешать! Итак, ты понял? Я — миротворец! — Он ослепительно улыбнулся. — Я предложил это королю Эдуарду.
— Эдуард не правит Нортумбрией.
— Так будет.
— И Беббанбург — мой.
— Он никогда твоим не был, — отрезал Константин. — Он принадлежал твоему отцу, а теперь принадлежит двоюродному брату. — Неожиданно он щёлкнул пальцами, словно вспомнил о чём-то. — Это ты отравил его сына?
— Конечно, нет!
Он улыбнулся.
— Если это сделал ты — отлично.
— Я этого не делал, — рассердился я.
Мы захватили сына моего кузена, еще мальчишку, и я велел Осферту, одному из моих доверенных людей, присматривать за ним и его матерью, которую взял в плен вместе с сыном. Год назад оба, и мать и сын, умерли от болезни, и конечно же, пошли слухи, что это я их отравил.
— Он умер от лихорадки, — сказал я, — как и тысячи других в Уэссексе.
— Ну конечно, я тебе верю, — небрежно согласился Константин, — но твоему двоюродному брату теперь нужна жена.
Я пожал плечами.
— Какая-нибудь несчастная женщина выйдет за него.
— У меня есть дочь, — задумчиво продолжил Константин, может, мне следует предложить её?
— Это станет меньшей ценой, чем та, что ты заплатишь, пытаясь взять его бастионы.
— Думаешь, я боюсь стен Беббанбурга?
— А стоит бояться, — ответил я.
— Ты же сам собирался прорваться через эти укрепления, — ответил Константин, и его голосе больше не слышалось веселье, — думаешь, я хуже или слабее тебя?
— Значит, вот каков твой мир, — с горечью произнес я, — это нападение.
— Да, — резко ответил он, — это так. Но мы просто переносим границы назад, туда, где их столь мудро прочертили римляне. — Он помолчал, наслаждаясь моей растерянностью, а потом продолжил: — Беббанбург и все его земли — мои, лорд Утред.
— Пока я жив — нет.
— Это что здесь, муха жужжит? — спросил он. — Мне послышалось, или это ты что-то сказал?
Я посмотрел ему в глаза.
— Видишь священника вон там? — я кивнул в сторону отца Эадига.
Константин озадаченно кивнул в ответ.
— Я приятно удивлён, что в твоём окружении есть священник.
— Священник, разрушивший твои планы, король, — сказал я.
— Мои планы?
— Твои люди убили его охрану, но отец Эадиг спасся. Если бы он не добрался до меня, я до сих пор торчал бы у Этгефрин.
— Даже не знаю, где это, — небрежно бросил Константин.
— Твои лазутчики уже больше недели следили за холмом, — сказал я, внезапно сообразив, кем были те таинственные и искусные наблюдатели, —
Константин слегка кивнул, признавая, что нас и впрямь преследовали его люди. — И ты напал бы на меня там, — продолжил я, — иначе почему ты здесь, а не в Беббанбурге? Ты хотел меня уничтожить, но теперь, когда я за каменными стенами, это будет гораздо труднее.
Это была правда. Если бы Константин захватил меня в поле, его войско изрубило бы моих людей на куски, но если он попытается штурмовать стены Вилбирига, ему придётся заплатить высокую цену.
Кажется, сказанная мной правда только позабавила его.
— А зачем мне желать твоей смерти, лорд Утред?
— Потому что он единственный враг, которого ты боишься, — ответил Финан вместо меня.
Лицо Константина мгновенно исказила гримаса. Он поднялся на ноги, а его улыбка исчезла.
— Этот форт, — жёстко сказал он, — теперь мой. Все земли к северу — моё королевство. Я даю тебе время до заката, чтобы ты покинул мой форт и мои владения. Это значит, что ты, лорд Утред, уберёшься на юг.
Константин пришёл на мою землю со своим войском. Мой двоюродный брат укрепил свои силы кораблями Эйнара Белого. А у меня оставалось меньше двух сотен людей, так что я мог сделать?
Я коснулся молота Тора и молча дал обет, что возьму Беббанбург. Несмотря на моего кузена, несмотря на Эйнара, назло Константину. Это займёт много времени, это будет нелегко, но я это сделаю.
А потом я ушёл на юг.

Часть вторая 
Ловушка 

Глава 1 

В следующее воскресенье мы прибыли в Эофервик, или Йорвик, как называют его датчане и норвежцы, и нас приветствовал колокольный звон. Брида, когда-то моя возлюбленная, а потом недруг, пыталась искоренить в Эофервике христианство. Она убила старого архиепископа, перерезала многих священников и сожгла церкви, но Сигтрюгру, новому правителю города, было плевать, каким богам поклоняются жители, пока они платят налоги и поддерживают порядок, и потому новые христианские храмы возникали как грибы после дождя. Появился и новый архиепископ Хротверд, западный сакс с репутацией приличного человека. Мы прибыли около полудня. Ярко светило солнце — впервые с тех пор, как мы уехали от Этгефрин. Мы поскакали к дворцу, неподалеку от перестроенного собора, но там мне сказали, что Сигтрюгр уехал в Линдкольн вместе со своим войском.
— А королева здесь? — спросил я престарелого стражника у ворот, когда спешился.
— Уехала с мужем, господин.
Я неодобрительно фыркнул, хотя меня не удивляла склонность дочери к риску, скорее меня бы удивило, если бы она не уехала на юг с Сигтрюгром.
— А дети?
— Тоже уехали в Линдкольн, господин.
Я поморщился от боли в спине.
— А кто здесь командует?
— Болдар Гуннарсон, господин.
Болдара я знал как надежного и опытного воина. Я считал его стариком, хотя, по правде говоря, он был года на два моложе меня и, как и я, украшен шрамами битв. Он охромел из-за копья сакса, вонзившегося ему в правое бедро, и потерял глаз от мерсийской стрелы, эти раны сделали его осторожным.
— О войне никаких известий, — сказал он, — но конечно, пройдет еще неделя, прежде чем мы что-нибудь услышим.
— Что, и впрямь война? — спросил я.
— Саксы вторглись на нашу территорию, господин, и вряд ли чтобы танцевать, — осторожно ответил он.
Для обороны Эофервика ему оставили скудный гарнизон, и если армия западных саксов и правда опустошает юг Нортумбрии, то лучше ему надеяться, что она не доберется до крепостной стены города, построенной еще римлянами, и лучше молиться богам, чтобы Константин не решил перебраться через стену и двинуться на юг.
— Ты останешься здесь, господин? — спросил он, наверняка в надежде, что мои воины усилят крохотный гарнизон.
— Мы уедем утром, — сказал я.
Я бы уехал и раньше, но лошадям требовался отдых, а я хотел узнать новости. Болдар понятия не имел, что произошло на юге, и Финан предложил поговорить с новым архиепископом.
— Монахи всегда друг с другом переписываются, — объяснил он, — монахи и священники. Они знают о том, что происходит, куда больше, чем многие короли! И говорят, что архиепископ Хротверд — достойный человек.
— Я ему не доверяю.
— Ты с ним даже не встречался!
— Он христианин, — ответил я, — как и западные саксы. — Так кого он предпочтет видеть здесь на троне? Христианина или Сигтрюгра? Нет, сам с ним поговори. Помаши перед его носом своим крестом и постарайся не пердеть.
Мы с сыном вышли на восток, покинув город через массивные ворота, и двинулись по дороге к берегу реки, где у длинной пристани для торговых судов, приходящих из всех портов Северного моря, сгрудилась вереница строений. Там можно было купить корабль или древесину, снасти и деготь, парусину и рабов. Здесь было три таверны, в самой большой, «Утке», подавали эль, еду и шлюх, там-то я и сел за стол у двери, снаружи.
— Приятно снова видеть солнце, — поприветствовал меня Олла, хозяин.
— Увидеть немного эля будет еще приятней, — ответил я.
Олла ухмыльнулся.
— И тебя приятно видеть, господин. Только эль? У меня есть одна малышка, только что из Фризии.
— Только эль.
— Она не знает, чего лишилась, — сказал он и пошел за элем, а мы тем временем прислонились к стене таверны. Солнце припекало, отражаясь от реки, где вверх по течению медленно плыли лебеди. Неподалеку было привязано большое торговое судно, его мыли три полуголых раба. — Оно продается, — сказал Олла, когда принес эль.
— Тяжеловато на вид.
— Не судно, а зверь. А ты хочешь купить, господин?
— Не это, что-нибудь поскромнее.
— Цены нынче поднялись, — сказал Олла, — лучше подождать, пока ляжет снег, — он сел на стул напротив. — Хочешь есть? Моя жена сварила отличную рыбную похлебку и испекла свежий хлеб.
— Я хочу, — заявил мой сын.
— Рыбу или фризок? — спросил я.
— И то, и другое, но сначала рыбу.
Олла заколотил по столу, и из таверны вышла хорошенькая девчушка.
— Три миски похлебки, дорогуша, — сказал он, — и два свежих каравая. И кувшин эля, и масло, и подотри сопли. — Он подождал, пока та нырнет обратно. — Привез с собой молодых воинов, которым нужна жена, господин? — спросил он.
— Кучу, — ответил я, — включая этого болвана, — я махнул рукой на сына.
— Моя дочь, — сказал Олла, кивая в сторону двери, куда скрылась девчушка, — и хлопот с ней не оберешься. Вчера пыталась продать своего младшего брата Харульду.
Харульд был работорговцем из третьей сараюшки выше по течению.
— Надеюсь, она выручила хорошую сумму, — сказал я.
— Ага, торговаться она умеет. Собственных вшей продаст.
— Ханна! — крикнул он. — Ханна!
— Отец? — высунулась в дверной проем девчушка.
— Сколько тебе лет?
— Двенадцать, отец.
— Видал? — он перевел взгляд на меня. — В самом соку для замужества, — он наклонился и погладил спящего у его ног пса. — А ты, господин?
— Я уже женат.
Олла ухмыльнулся.
— Давненько ты не пил мой эль. Что привело тебя сюда?
— Я надеялся, что ты мне скажешь.
Он кивнул.
— Хорнекастр.
— Хорнекастр, — согласился я. — Я не знаю это место.
— Да там почти ничего и нет, — объяснил он. — Только старый форт.
— Римский? — предположил я.
— А чей же еще? Западные саксы теперь правят до самого Геваска, — мрачно заметил он, — и по каким-то причинам послали людей на север, аж до самого Хорнекастра. Устроились в старом форте, и до сих пор там, насколько я знаю.
— Сколько их?
— Порядочно. Три сотни? Четыре?
Это похоже на грозный отряд, но даже четырем сотням воинов придется постараться, чтобы покорить каменные стены Линдкольна.
— Мне сказали, что началась война, — с горечью бросил я. — Четыре сотни воинов, засевшие в форте, могут доставить неприятности, но вряд ли покончат с Нортумбрией.
— Вряд ли они явились сюда собирать маргаритки, — возразил Олла. — Они западные саксы, и пришли на нашу землю. Король Сигтрюгр не может просто позволить им остаться.
— Это верно, — я плеснул себе еще эля. — Ты знаешь, кто ими командует?
— Брунульф.
— Никогда о нем не слышал.
— Западный сакс, — сказал Олла. Сведения ему поставляли те, кто пьянствовал в таверне — в основном моряки с судов, ходящих по реке, но о Брунульфе он узнал от датской семьи, которую согнали с земли к северу от древнего форта. На ночь она нашла пристанище в «Утке», а потом отправилась дальше на север, к родным. — Он никого из них не убил, господин.
— Брунульф?
— Они сказали, он был любезен! Но всей деревне пришлось уйти. Конечно, скот они тоже потеряли.
— И дома.
— И дома, господин, но никто не получил ни царапины! Ни единого ребенка на забрали в рабство, женщин не насиловали, ничего такого.
— Какие милые налетчики, — сказал я.
— Ну вот, и твой зять, — продолжил Олла, — взял четыре сотни воинов и поскакал на юг, но я слышал, он тоже мягок. Предпочитает уговорить мерзавцев убраться из Хорнекастра и не начинать войну.
— Что, вдруг поумнел?
— Это всё твоя дочь, господин. Она настояла, что не стоит ворошить осиное гнездо.
— А вот и твоя дочь, — сказал я, когда Ханна принесла поднос с мисками и кувшинами.
— Поставь сюда, дорогуша, — велел Олла, хлопнув по столу.
— И сколько же Харульд предложил тебе за младшего брата? — поинтересовался я.
— Три шиллинга, господин.
Глаза у нее были светлые, волосы каштановые, а улыбка заразительная.
— Почему ты решила его продать?
— Потому что он просто дерьмо, господин.
Я засмеялся.
— Тогда тебе стоило взять деньги. Три шиллинга — хорошая цена за дерьмо.
— Отец бы мне не позволил, — она поморщилась, а потом сделала вид, будто ей только что пришла в голову отличная идея. — Может, возьмешь моего брата на службу, господин? Чтобы его прибили в битве?
— Убирайся, несносное создание, — рявкнул ее отец.
— Ханна! — позвал ее я. — Твой отец говорит, что ты готова к замужеству.
— Может, через годик, — быстро вставил Олла.
— Хочешь выйти за него? — спросил я, кивнув на сына.
— Нет, господин!
— Почему это?
— А он похож на тебя, господин, — усмехнулась она и скрылась.
Я засмеялся, а мой сын надулся.
— Я не похож на тебя, — сказал он.
— Нет, похож, — возразил Олла.
— Тогда да поможет мне Бог.
И да поможет бог Нортумбрии, подумал я. Брунульф? Я никогда о нем не слышал, но предполагал, что он достаточно опытен, раз ему доверили командование несколькими сотнями воинов. Но почему его послали в Хорнекастр? Король Эдуард хочет вызвать войну? Его сестра Этельфлед, может, и заключила мир с Сигтрюгром, но Уэссекс не подписывал соглашение, а желание некоторых саксов вторгнуться в Нортумбрию ни для кого не являлось тайной. Но послать несколько сот человек в Нортумбрию, почти на границу, вытеснить оттуда датчан, даже не устроив резни, а потом засесть в древнем форте? Это не похоже на грозное вторжение. Я решил, что Брунульф и его люди пришли в Хорнекастр, чтобы заставить нас атаковать их и начать войну, которую мы проиграем.
— Сигтрюгр хочет, чтобы я примкнул к нему, — сказал я Олле.
— Если он не сможет уговорить их убраться из форта, то, видно, надеется, что ты их напугаешь, — льстиво заметил он.
Я попробовал рыбную похлебку и понял, что голоден.
— А почему цены на корабли выросли? — спросил я.
— Ты не поверишь, господин. Это всё архиепископ.
— Хротверд?
Олла пожал плечами.
— Он говорит, что монахам пора вернуться на Линдисфарену.
— Он так говорит? — я вытаращился на Оллу.
— Хочет восстановить там монастырь!
Уже целую вечность на Линдисфарене не было никаких монахов, с тех пор как датчане перебили всех до последнего и разграбили монастырь. Во времена моего отца это была главная христианская святыня Британии, даже главнее Контварабурга, монастырь привлекал орды паломников для молитвы у могилы святого Кутберта. Отец получал свою выгоду от того, что монастырь стоял чуть севернее крепости, на острове, и паломники тратили серебро на свечи, пищу, ночлег и шлюх в деревне Беббанбурга. Не сомневаюсь, что христиане хотели восстановить монастырь, но сейчас это место находилось в руках скоттов. Олла мотнул головой на восток вдоль берега.
— Видишь ту груду бревен? Это выдержанный дуб из Суморсэта. Его хочет использовать архиепископ. И еще камень, а потому ему нужно десять судов, чтобы всё привезти.
— Король Константин может этого не одобрить, — мрачно заявил я.
— А к нему-то это какое имеет отношение? — удивился Олла.
— Ты разве не слышал? Проклятые скотты вторглись в земли Беббанбурга.
— Боже милостивый! Это правда, господин?
— Правда. Эта сволочь Константин заявил, что теперь Линдисфарена — часть Шотландии. Он предпочтет, чтобы там жили его монахи, а не саксы Хротверда.
Олла поморщился.
— Архиепископу это не понравится! Гнусные скотты на Линдисфарене!
Мне внезапно пришла в голову мысль, и я нахмурился.
— А ты знаешь, кто владеет большей частью острова? — спросил я.
— Твоя семья, господин, — тактично ответил он.
— Церковь владеет руинами монастыря, — сказал я, — но остальное принадлежит Беббанбургу. Думаешь, архиепископ спрашивал разрешения моего кузена на строительство? Ему оно не требуется, но облегчило бы жизнь.
Олла задумался. Он прекрасно знал мое отношение к кузену.
— Мне кажется, идея исходила от твоего кузена, господин.
Именно это я и подозревал.
— Вот же вонючий проныра, — кивнул я.
С той минуты, как Сигтрюгр стал королем Нортумбрии, мой кузен понимал, что я нападу, и наверняка сделал предложение Хротверду в надежде на поддержку церкви. Он превратил бы оборону Беббанбурга в священную войну против неверных. Константин покончил с этой надеждой.
— Но до того, — продолжил Олла, — там пытался построить церковь безумный епископ. По крайней мере, хотел.
Я засмеялся. Упоминание о безумном епископе всегда меня веселило.
— Правда?
— И архиепископ Хротверд решил покончить с этими глупостями. Конечно, никогда не знаешь, стоит ли верить всем слухам про того безумца, но ни для кого не секрет, что дурачок хотел построить на острове новый монастырь.
Безумный епископ и впрямь был не в своем уме, вот только был он никаким не епископом, а датским ярлом по имени Дагфинр, объявившим себя епископом Джируума и принявшим новое имя Иеремия. Он со своими людьми заняли древний форт в Джирууме, к югу от земель Беббанбурга, на южном берегу реки Тинан. Джируум стоял на землях Дунхолма, то есть Иеремия стал моим арендатором. Мы встречались единственный раз, когда он покорно явился в мою крепость, чтобы вручить положенную сумму.
Он прибыл с дюжиной воинов, называя их своими учениками, все на жеребцах, за исключением самого Иеремии, тот восседал на осле. Он носил длинную грязную рясу, сальные седые волосы спускались до пояса, на узком умном лице - улыбка пройдохи. Он бросил на траву пятнадцать серебряных шиллингов и задрал рясу.
— Узри! — зычно объявил он и помочился на монеты. — Во имя Отца, Сына и того, третьего, — сказал он, закончив, и ухмыльнулся. — Твоя плата, господин, сыровата малёк, но ее благословил сам Господь. Видишь, как сверкают? Чудо, правда?
— Помой серебро, — велел я ему.
— Может, и ноги тебе помыть, господин?
И безумный Иеремия решил строить монастырь на Линдисфарене?
— А он спросил разрешения у моего кузена? — обратился я к Олле.
— Откуда мне знать, господин? Я много месяцев не видел Иеремию и его жуткий корабль.
Жуткий корабль назывался Богоматерь — темное, неряшливое корыто, на которой Иеремия патрулировал побережье за Джируумом.
— Иеремия не представляет угрозы, — решил я, — а если хотя бы пёрнет в сторону севера, его раздавит Константин.
— Возможно, — с сомнением отозвался Олла.
Я наблюдал, как река скользит мимо шумных пристаней, как кошка крадется вдоль поручня пришвартованного корабля, прежде чем спрыгнуть и начать охоту на крыс в трюме. Олла рассказывал моему сыну о скачках, которые пришлось отложить из-за того, что Сигтрюгр увел большую часть гарнизона Эофервика на юг, но я не слушал, я думал. Очевидно, что разрешение на строительство нового монастыря получено несколько недель назад, еще до того как Константин начал вторжение. Иначе когда бы архиепископ получил бревна и камни для кладки, готовые к погрузке?
— Когда Брунульф захватил Хорнекастр? — спросил я, прервав восторженный рассказ Оллы о мерине, которого он считал самым быстрым в Нортумбрии.
— Дай-ка подумать, — насупился он, задумавшись на пару мгновений, — должно быть во время последнего новолуния? Да, тогда.
— А сейчас луна почти полная, — отметил я.
— Значит... — начал мой сын и тут же замолчал.
— Значит, скотты вторглись несколько дней назад, — гневно сказал я. — Предположим, западные саксы не отвлекли бы Сигтрюгра, что бы он сделал, услышав о Константине?
— Отправился бы на север, — ответил мой сын.
— Но он не может, потому что западные саксы гадят на его землях на юге. Они сговорились!
— Скотты и западные саксы? — недоверчиво произнес Утред-младший.
— Они тайно сговорились много недель назад! Скотты получают Беббанбург, а церковь западных саксов — Линдисфарену, — сказал я, уверенный в своей правоте. — Они получат новый монастырь, реликвии, паломников, серебро. Скоттам — земля, а церкви — богатство.
Я был уверен, что прав, хотя на самом деле ошибался. Но в итоге это не имело особого значения.
Олла и мой сын молчали, пока Утред не пожал плечами.
— И как мы поступим?
— Начнем убивать, — мстительно сказал я.
И на следующий день мы отправились на юг.

* * *

— Никаких убийств, — настаивала моя дочь.
Я заворчал.
Сигтрюгра я в Линдкольне не застал. Он оставил большую часть своего войска защищать городские стены, и с пятьюдесятью людьми отправился в Ледекестр, бург, который он уступил Мерсии. Он собирался просить помощи у Этельфлед, хотел, чтобы она повлияла на своего брата, короля Уэссекса, и тот вывел свою армию из Хорнекастра.
— Западные саксы хотят начать войну, — заявила моя дочь. Она осталась в Линдкольне, во главе гарнизона из почти четырёх сотен человек. С таким войском она могла бы противостоять Брунульфу, но считала, что не стоит трогать западных саксов.
— Твоё войско наверняка больше, чем у этих говнюков в Хорнекастре, — заметил я.
— А возможно, и нет, — спокойно возразила она, — и сотни других западных саксов ждут по ту сторону границы, и им нужен только предлог на нас напасть.
И это правда. Саксы с юга Британии хотели не только предлога, они хотели получить всё. Почти всё, что сейчас зовётся Инглаландом, я когда-то видел в руках датчан. На длинных кораблях они пришли по рекам через наши земли, их воины захватили Нортумбрию, Мерсию и Восточную Англию. Их войска наводнили Уэссекс, и казалось, что эта страна неминуемо станет Данеландом, но судьба решила иначе, западные саксы и мерсийцы в жестоких схватках и с большими потерями продвигались на север. Теперь на их пути стояла лишь Нортумбрия Сигтрюгра. А когда случится неизбежное и Нортумбрия падёт, весь народ, говорящий на английском, станет жить в едином королевстве — в Инглаланде.
На всём пути от южного побережья до границ Нортумбрии я дрался на стороне саксов, но по иронии судьбы, теперь из-за брака моей дочери я стал их врагом.
— Что бы ты ни делал, отец, — сурово твердила она, — не дразни их! Не нужно сталкиваться с ними, ссориться или угрожать! Мы не хотим их разозлить!
Я бросил взгляд на её брата, игравшего с племянниками. Мы были в большом римском доме, стоявшем на самом верху Линдкольнского холма, и из обширного сада с его восточной стороны на многие мили могли видеть земли, залитые солнцем. Брунульф и его люди где-то там, неподалёку, и я считал, что мой сын предпочёл бы сразиться с ними. Он прямолинейный, неунывающий и упрямый, а моя дочь, такая темная рядом со светловолосым братом — хитрая и себе на уме. Она так же умна, как и её мать, но это не мешало ей ошибаться.
— Ты боишься западных саксов, — сказал я.
— Я уважаю их силу.
— Они блефуют, — ответил я, надеясь, что не ошибся.
— Блефуют?
— Это не вторжение, — рассердился я, — они просто отвлекают внимание! Им нужно удержать твоё войско на юге, пока Константин штурмует Беббанбург. Брунульф не собирается атаковать! Для этого у него недостаточно людей. Он просто хочет, чтобы ты смотрела на юг, пока Константин осаждает Беббанбург. Они заодно, разве тебе не ясно? — Я шлёпнул рукой по каменной ограде сада. — Мне здесь не место.
Стиорра знала, о чём я, знала, что мне нужно быть в Беббанбурге. Она коснулась моей руки, словно пытаясь успокоить.
— Думаешь, ты сможешь сражаться и со своим двоюродным братом, и со скоттами?
— Придется.
— Отец, ты не справишься без помощи нашего войска.
— Всю свою жизнь, — горько сказал я, — я мечтал о Беббанбурге. Мечтал вернуть его. Мечтал в нём умереть. И что же я сделал? Помог саксам захватить земли, помог христианам! А чем они мне отплатили? Объединились с моими врагами. — Я обернулся к ней и резко добавил: — Ты ошибаешься!
— Ошибаюсь? В чём?
— Западные саксы не вторгнутся к нам, если мы атакуем Брунульфа. Они не готовы. Когда-нибудь будут готовы, но пока — нет. — Я не был уверен, что прав, но пытался убедить самого себя. — Нам нужно напасть на них, наказать их, перебить. Пусть они нас боятся.
— Нет, отец, — теперь она говорила умоляющим тоном. — Прошу, подожди. Посмотрим, может, Сигтрюгр договорится с мерсийцами, ладно?
— Мы не воюем с мерсийцами, — ответил я.
Она отвернулась и посмотрела вдаль, на холмы, покрытые клочьями облаков.
— Ты знаешь, — теперь она говорила спокойнее, — что кое-кто из западных саксов считает, будто мы не должны были заключать мир? Половина их витана утверждает, что Этельфлед предала их, потому что любит тебя, а другая половина — что мир нужно сохранять до тех пор, пока они не станут сильны настолько, что мы не сможем сопротивляться.
— И что с того?
— А то, что люди, жаждущие войны, только и ждут повода её начать. Они хотят напасть на нас. Хотят подтолкнуть к войне короля Эдуарда, а тогда даже твоей Этельфлед придётся в неё вступить. Нам нужно время, отец. Прошу тебя, оставь их в покое. Поезжай в Ледекестр и помоги Сигтрюгру, Этельфлед прислушается к твоим словам.
Подумав над этим, я решил, что, скорее всего, она права. Западные саксы, только что одержавшие победу над Восточной Англией, стремились к войне, а я не хотел этой войны. Я хотел выгнать скоттов с земель Беббанбурга, а для этого мне нужно войско Нортумбрии, но Сигтрюгр помог бы мне сражаться на севере, если бы был уверен в мире с саксами на юге, потому он и отправился в Ледекестр, просить Этельфлед, в надежде, что её влияние на брата поможет укрепить мир.

Но, несмотря на настойчивые мольбы дочери, чутьё говорило мне, что дорога на Беббанбург проходит через Хорнекастр, не через Ледекестр. А я всегда доверял чутью. Я мог сопротивляться и чувствам, и разуму, но чутьё острой колючкой вонзалось в затылок, твердя, что опасность близка. Так что я доверился чутью.
Поэтому на следующий день, несмотря на всё, что говорила дочь, я выехал в Хорнекастр.
Это унылое место к югу от реки Бейна римляне выбрали для строительства каменного форта. Они не проложили туда дорогу, и потому я думал, что форт предназначался для защиты от идущих вверх по реке кораблей. Должно быть, эти корабли принадлежали нашим предкам, первым саксам, что пересекли море и захватили новые земли. Там хорошая земля, по крайней мере, к северу, где на холмах богатые пастбища.
Поблизости обосновались две датские семьи со своими рабами, но им велели убираться, стоило саксам занять древний форт.
— А почему датчане не поселились в форте? — спросил я Эгила.
Это был суровый человек среднего возраста с длинными, заплетенными в косы усами, выросший неподалеку от Хорнекастра, хотя служил он в гарнизоне Линдкольна, командовал ночным караулом. Когда западные саксы заняли форт Хорнекастр, его с небольшим отрядом отправили за ними наблюдать, чем он и занимался с безопасного расстояния, пока осторожный Сигтрюгр не отозвал его обратно в Линдкольн. Я настоял, чтобы он вернулся со мной в Хорнекастр.
— Если мы нападем на форт, — сказал я ему, — лучше иметь под рукой человека, который его знает. Я не знаю. А ты — да.
— Там жил человек по имени Торстейн, — сказал Эгил, — но уехал.
— Почему?
— Наводнения, господин. Оба его сына утонули, господин, и он решил, что саксы навели порчу на это место. И уехал. С этой стороны форта — река, и большая, а позади еще одна. И стены с той стороны местами обвалились. Не с этой, господин. — Мы смотрели с севера. — А с юга и с востока.
— А отсюда выглядят внушительно, — сказал я.
Я смотрел на мрачные каменные стены, вздымающиеся над камышами. С шестов у северной стены свешивались знамена, и порывы ветра приподняли одно с драконом Уэссекса. Второй флаг был из более тяжелой ткани, и ветер не мог его развернуть.
— А что на левом флаге? — спросил я.
— Мы так и не разобрались, господин.
Я фыркнул, сообразив, что Эгил, вероятно, просто не подобрался достаточно близко, чтобы разглядеть второй флаг. Дым от костров поднимался над крепостными стенами и над полями к югу, где, видимо, стояла часть войска Брунульфа.
— Сколько там человек? — спросил я.
— Сотни две. Или три, — туманно ответил Эгил.
— И все — воины?
— Там есть еще несколько колдунов, господин.
Он говорил о священниках.
Мы находились далеко от форта, хотя наверняка воины на стенах видели, как мы рассматриваем его с низкого холма. Большая часть моих людей скрывалась в долине за моей спиной.
— А кроме форта здесь есть еще что-нибудь?
— Несколько домишек, — пренебрежительно буркнул Эгил.
— И саксы не попытались двинуться дальше на север?
— С тех пор как здесь обосновались — нет, господин. Просто засели здесь, и всё, — он почесал бороду, пытаясь раздавить вошь. — Кстати, может, они и слоняются по окрестностям, только мы не знаем. Нам приказали держаться от них подальше и не злить их.
— Пожалуй, это мудро, — сказал я, понимая, что собираюсь поступить совершенно наоборот.
— Так чего же они хотят? — раздраженно поинтересовался Эгил.
— Хотят, чтобы мы на них напали, — объяснил я. Но если Эгил прав, и у саксов за стенами две или три сотни человек, то нам понадобятся четыре сотни, чтобы штурмовать укрепления, и ради чего? Чтобы завладеть руинами старого форта, который не хранит ничего ценного? Брунульф, предводитель западных саксов, это тоже понимает, так почему же он остался?
— Как они сюда добрались? — спросил я. — На кораблях?
— Верхом, господин.
— А до ближайшей саксонской армии — многие мили, — добавил я больше для себя, чем для Эгила.
— Ближайшие войска саксов в Стинфорде, господин.
— И далеко это?
— Может, полдня пути верхом, господин, — туманно ответил он.
Я выехал на Тинтриге в тот же день, во весь опор проскакал по пологому склону, продрался через заросли, перебрался через ров и поднялся на невысокий взгорок за ним. С собой я взял Финана и ещё дюжину человек, оставив остальных в укрытии. Если бы саксы вздумали погнаться за нами, оставалось бы только бежать на север, но они лишь смотрели со стен, как мы приближаемся. К воинам на крепостном валу присоединился один из их священников, и я увидел, как он поднял крест, направляя его на нас.
— Он нас проклинает, — усмехнулся я.
Эадрик, лазутчик-сакс, коснулся креста, висевшего на шее, но ничего не сказал. Я внимательно смотрел на луг с северной стороны форта.
— Посмотри на пастбище, там, на этой стороне ручья, — сказал я, — что ты видишь?
Глаза Эадрика были зоркими, как и у Финана. Он привстал в стременах и посмотрел в ту сторону, прикрывая рукой глаза от солнца.
— Могилы? — удивился он.
— Они что-то копают — сказал Финан.
Похоже, там громоздилось несколько больших куч свежевырытой земли.
— Хочешь, чтобы я посмотрел, господин? — спросил Эадрик.
— Мы все хотим, — ответил я.
Мы закинули щиты за спины в знак того, что не хотим драться, и медленно двинулись к форту. Похоже, саксы лишь будут наблюдать, как мы исследуем пастбище на нашей стороне реки с таинственными кучами земли. Мы подъехали ближе, и я увидел, что эти горы земли извлечены не из могил, а из рвов.
— Они что, строят новый форт? — удивился я.
— Что-то точно строят, — ответил Финан.
— Господин, — предостерегающе сказал Эадрик, но я и сам уже увидел, что из форта выехала дюжина всадников и направляется к броду через ручей.
Нас было четырнадцать, и если Брунульф хотел избежать проблем, ему следовало вывести столько же. Так он и сделал. Но всадники остановились, оказавшись посередине ручья, где тихая вода доходила лошадям до брюха. Они столпились там, не обращая на нас внимания, и, как мне показалось, о чём-то спорили. Потом двое вдруг поскакали назад, в форт. К тому времени мы уже достигли края пастбища, где трава была сочной после недавнего дождя. Я пришпорил Тинтрига и, подъехав ближе, увидел, что они строят не форт и не гробницу, а церковь. Канавы были вырыты в форме креста. Наверное, это фундамент здания, который предстояло наполовину заполнить камнем для поддержки стен. Меня это впечатлило.
— Вот это размах! — сказал я.
— Как церковь в Винтанкестере! — согласился Финан.
Оставшиеся двенадцать посланников выбрались из реки. Восемь из них были воинами, как и мы, остальные — церковники, два священника в чёрных рясах и два монаха в коричневых. Воины — без шлемов и щитов, кроме мечей, вложенных в ножны, другого оружия у них не было. Их предводитель ехал на великолепном сером коне, легко ступавшем по высокой траве. Юнец с серьёзным лицом, короткой бородкой и высоким лбом, обрамленным меховым капюшоном, в длинном подбитом мехом плаще поверх кожаного нагрудника, на его груди висел серебряный крест. Он остановил беспокойного коня и посмотрел на меня, словно ожидая, что я заговорю первым.
Я молчал.
— Я — Брунульф Торкельсон из Уэссекса, — наконец сказал он. — А кто ты?
— Ты сын Торкеля Брунульфсона? — спросил я.
В ответ он удивлённо посмотрел на меня, потом довольно кивнул.
— Да, господин.
— Мы с твоим отцом сражались бок о бок при Этандуне, — сказал я, — и он хорошо дрался! В тот день он убил много датчан. Он всё еще жив?
— Да, жив.
— Передай ему от меня самый горячий привет.
Он помедлил. Я видел, что он хотел поблагодарить, но ему пришлось сначала задать вопрос, ведь он делал вид, будто не знает, кто я.
— И от кого же этот привет? — спросил он.
Я едва заметно улыбнулся, глядя на его людей.
— Тебе известно, кто я, Брунульф, — ответил я. — Ты назвал меня «господин», так что не притворяйся, будто меня не знаешь.
Я указал на самого старого из его воинов, седого человека со шрамом поперёк лба.
— Ты дрался рядом со мной при Фирнхамме. Верно?
Воин улыбнулся:
— Да, господин.
— Ты служил Стеапе, так?
— Да, господин.
— Тогда скажи Брунульфу, кто я.
— Он...
— Я знаю, кто он, — прервал его Брунульф и слегка кивнул мне. — Для меня большая честь встретиться с тобой, господин.
Эти учтивые слова заставили старшего из двух священников сплюнуть на траву. Брунульф не обратил внимания на этот выпад.
— Могу я спросить, что привело Утреда Беббанбургского в это убогое место?
— Я сам собирался спросить, что вас привело сюда, — откликнулся я.
— Тебе здесь делать нечего, — прорычал священник, крепко сложенный мужчина: широкогрудый, старше Брунульфа лет на десять или пятнадцать, с гневным лицом, коротко остриженными черными волосами и аурой властности. Его черная ряса была из отлично выделанной тонкой шерсти, а крест на груди — золотой. Второго священника, молодого и худосочного, явно тревожило наше присутствие.
— Кто ты такой? — спросил я, взглянув на старшего священника.
— Тот, кто творит Божье дело.
— Ты знаешь моё имя, — мягко произнес я, — но знаешь ли ты, как меня называют?
— Дьявольское отродье, — прорычал тот.
— Может и так, — согласился я, — но меня так же называют убийцей священников, хотя уже прошло много лет, с тех пор как я вскрыл брюхо последнему заносчивому ублюдку. Пора уже снова попрактиковаться, — ухмыльнулся я.
Брунульф поднял руку, чтобы предотвратить резкий ответ.
— Отец Херефрит опасается, что ты нарушил границы, лорд Утред, — Брунульф явно не искал драки и говорил вежливо.
— Как можно нарушать границы, находясь на земле своего же короля? — вопросил я.
— Эта земля принадлежит Эдуарду Уэссекскому, — заявил Брунульф.
Я засмеялся. Наглое заявление, столь же нелепое, как и претензии Константина на то, что все земли к северу от стены принадлежат скоттам.
— Эта земля, — сказал я, — находится в половине дня верхом к северу от границы.
— Существуют доказательства наших притязаний, — сказал отец Херефрит.
Голос у него был глубокий, тон враждебный, похожий на рычание, а взгляд — ещё более недружелюбный. Я решил, что прежде он был воином — из-за шрамов на лице и бесстрашного взгляда чёрных глаз, в которых светился только вызов. Он был крупным и мускулистым, как и подобает человеку, много лет державшему меч. Я заметил, что он остановил лошадь в сторонке от остальных, даже от своего собрата-священника, как будто презирал их общество.
— Доказательства, — насмешливо повторил я.
— Доказательства! — священник буквально выплюнул это слово, — хотя мы ничего не должны тебе доказывать. Ты — дерьмо из задницы дьявола, и нарушил границы земель короля Эдуарда.
— Отец Херефрит, — казалось, Брунульфа обеспокоила воинственность старшего священника, — духовник короля Эдуарда.
— Отец Херефрит, — все так же спокойно ответил я, — рожден свиноматкой прямо из сраки.
Херефрит лишь зыркнул на меня. Как-то мне рассказали, что за морями есть племя, способное убивать взглядом, и похоже, священник пытался следовать этому примеру. Я первым отвёл от него взгляд и увидел, что один из двух флагов уже не развевается на лёгком ветру — его убрали с бастиона форта. Возможно, под этим флагом сейчас собирается отряд воинов, чтобы уничтожить нас, подумал я.
— Этот духовник короля, рождённый свиньёй, — обратился я к Брунульфу, продолжая наблюдать за фортом, — сказал, что у него есть доказательства. И какие же?
— Отец Стефан? — Брунульф переадресовал вопрос молодому и встревоженному священнику.
— В году 875-ом от рождества Господа нашего, — ответил второй священник высоким, дребезжащим голосом, — король Нортумбрии Элла передал эту землю в бессрочное владение королю Восточной Англии Освальду. Король Эдуард теперь правит Восточной Англией и потому является законным правопреемником этого дара.
Я взглянул на Брунульфа. У меня сложилось впечатление, что человек он честный, и его заявление священника не убедило.
— В 875-ый год Тора, — сказал я, — Элла сидел в осаде, а Освальд даже не был королём Восточной Англии, а всего лишь марионеткой Уббы.
— Тем не менее, — начал было старший священник, но запнулся, когда я перебил его.
— Уббы Ужасного, — произнес я, глядя ему в глаза, — которого я убил на берегу моря.
— Тем не менее, — он говорил медленно, словно ожидал, что я снова перебью, — дарственная грамота составлена и подписана, печати поставлены, а значит, земля передана, — он взглянул на отца Стефана. — Разве не так?
— Да, это так, — пролепетал отец Стефан.
Херефрит пристально смотрел на меня, будто пытаясь убить взглядом.
—Ты незаконно вторгся на земли короля Эдуарда, задница.
Брунульфа покоробило такое оскорбление. Мне было всё равно.
— Можете предъявить эту так называемую «хартию»? — спросил я.
С минуту все молчали, потом Брунульф взглянул на младшего священника.
— Отец Стефан?
— Зачем что-то доказывать этому нечестивцу? — возмутился Херефрит. Он подстегнул лошадь, и та сделала шаг вперёд. — Он убийца священников, ненавидит Бога, он женился на саксонской шлюхе, и от него исходит дьявольская мерзость.
Я почувствовал волнение своих воинов позади, и поднял руку, чтобы их успокоить. Я не стал обращать внимание на отца Херефрита и смотрел только на младшего священника.
— Хартии легко подделать, — сказал я, — так что сделай одолжение, позабавь меня и скажи, почему вам отдали эту землю.
Отец Стефан взглянул на отца Херефрита, словно спрашивая разрешения ответить, но старший священник оставил этот взгляд без внимания.
— Рассказывай! — настаивал я.
— В год от рождества Господа нашего 632-й, — с волнением заговорил отец Стефан, — к этой реке пришёл святой Эрпенвальд из Вуффингаса. Река разлилась, и он не мог её перейти, но святой помолился Господу, ударил своим посохом по воде — и воды реки расступились.
— Это было чудо, — чуть сконфуженно пояснил Брунульф.
— Странно, — сказал я, — никогда прежде не слышал эту байку. Я вырос в Нортумбрии, и надо думать, местный парень вроде меня уж должен бы знать такую восхитительную историю. Мне известно про тупиков, распевающих псалмы, и про святого младенца, исцелившего материнскую хромоту, плюнув на её левую сиську, но что это ещё за человек, которому не нужен мост, чтобы реку перейти? Этой сказки я никогда не слыхал!
— Шесть месяцев назад, — продолжал отец Стефан, так, будто я ничего не сказал, — посох святого Эрпенвальда нашли на дне реки.
— Это после двух-то сотен лет!
— Много дольше, — вставил один из монахов. Отец Херефрит сурово взглянул на него.
— И посох не уплыл? — спросил я с притворным удивлением.
— Король Эдуард хочет, чтобы здесь было место паломничества, — сказал отец Стефан, пропуская мимо ушей мою насмешку.
— И потому посылает воинов, — с угрозой сказал я.
— Когда достроят церковь, — искренне ответил Брунульф, — войска уйдут. Они здесь только для того, чтобы защищать святых отцов и помочь строительству храма.
— Верно, — горячо добавил отец Стефан.
Они врали. Я считал, что они здесь не для того, чтобы строить какую-то там церковь, а чтобы отвлечь Сигтрюгра, пока Константин захватывает север Нортумбрии, а может, и для того, чтобы вызвать другую войну, заставив Сигтрюгра напасть на форт. Но если они этого хотели — почему не вели себя вызывающе? Да, отец Херефрит настроен враждебно, но, как мне показалось, этот озлобленный, суровый священник просто не умел быть учтивым. Брунульф и остальные его люди пытались меня успокоить. Если бы они хотели заставить меня драться, то бросили бы вызов, но они этого не делали, и потому я решил их подтолкнуть.
— Вы утверждаете, что это поле — земля короля Эдуарда, — сказал я, — но чтобы добраться до него, вам пришлось пройти по землям короля Сигтрюгра.
— Конечно, мы по ним проехали, — неуверенно подтвердил Брунульф.
— Тогда вы должны заплатить ему подати, — сказал я. — Вы ведь привезли инструменты? — я кивнул на крестообразные траншеи. — Кирки? Лопаты? Может, даже брёвна для постройки вашего чудесного святилища?
Мгновение все молчали. Я видел, как Брунульф бросил взгляд на отца Херефрита, и тот незаметно кивнул в ответ.
— Это не лишено смысла, — встревоженно сказал Брунульф.
Для человека, планирующего войну или намеревающегося её вызвать, он был на удивление уступчив.
— Мы это обдумаем, — бросил отец Херефрит, — и через два дня дадим тебе ответ.
Я хотел сразу же возразить, потребовать встречи на следующий день, внезапная перемена поведения отца Херефрита показалась мне странной. До этого момента он был настроен враждебно и негативно, но теперь, оставаясь враждебным, объединился с Брунульфом. Именно Херефрит подал Брунульфу знак притвориться согласным платить подати, именно он настаивал на двухдневном ожидании. Так что я подавил желание спорить.
— Мы встретимся здесь через два дня, — сказал я вместо возражений, — и постарайтесь принести золото.
— Не здесь, — резко ответил отец Херефрит.
— Нет? — спокойно спросил я.
— Твоя вонь отравляет священную землю Господа, — рявкнул он и указал на север. — Видишь лес на горизонте? Прямо за ним есть камень, языческий камень, — последние два слова он будто выплюнул. — Встретимся у камня в среду утром. Можешь взять с собой дюжину воинов. Не больше.
Мне снова пришлось сопротивляться желанию его позлить. Вместо этого я кивнул.
— Двенадцать, утром, через два дня у камня. И не забудь прихватить свою фальшивую хартию и побольше золота.
— Я привезу тебе ответ, язычник, — сказал Херефрит, развернулся и ускакал.
— Встретимся через два дня, господин, — повторил Брунульф, слегка смущенный злобой священника.
Я лишь кивнул и посмотрел им вслед, пока они скакали к форту.
Финан тоже за ними наблюдал.
— Этот священник с кислой рожей никогда не заплатит, — сказал он, — и краюхи хлеба не даст голодающей матери.
— Он заплатит, — отрезал я.
Но не золотом. Я знал, что он заплатит кровью. Через два дня.

Глава 2 

Камень, у которого назначил встречу отец Херефрит, оказался грубо отесанным столбом в два раза выше человеческого роста, уныло торчащим над плодородной долиной в часе езды от форта. Один из тех странных камней, что древние оставили по всей Британии. Некоторые камни стояли кругами, некоторые образовывали проходы, некоторые походили на столы для гигантов, а многие, как этот, на южном гребне долины, были просто одиночными знаками. Мы поскакали к северу от форта по коровьей тропе, и добравшись до камня, я прикоснулся к молоту на шее и задумался, какому богу понадобился камень рядом с тропой и почему. Финан перекрестился. Эгил, выросший в долине реки Бейна, сказал, что его отец всегда называл этот обелиск камнем Тора, а саксы зовут его камнем Сатаны.
— Мне больше нравится камень Тора, — сказал я.
— Здесь жили саксы? — поинтересовался мой сын.
— Да, господин, когда приехал мой отец.
— И что с ними случилось?
— Кто-кто умер, некоторые сбежали, остальные стали рабами.
Теперь саксы отомстили, потому что чуть к северу от холма, где стоял камень, рядом с бродом через Бейну, виднелась спаленная усадьба. Пожар явно произошел недавно, и Эгил подтвердил, что это одно из тех мест, что разрушили люди Брунульфа.
— Они заставили всех уехать, — сказал он.
— И никого не убили?
Он покачал головой.
— Людям велели убраться до заката, но и только. Они рассказывали, что предводитель саксов чуть ли не извинялся.
— Странный способ для начала войны, — заметил Утред-младший, — извиняться.
— Хотят, чтобы первую кровь пролили мы, — объяснил я.
Мой сын пнул полусгоревшую балку.
— Тогда зачем они тут всё сожгли?
— Чтобы мы на них напали? Чтобы попытались отомстить?
Лучшего объяснения я не мог придумать, но почему тогда Брунульф вел себя так мирно во время встречи?
Люди Брунульфа спалили дом, амбар и коровник. Судя по размеру обугленных развалин, усадьба процветала, а ее обитатели считали, что живут в безопасности, и не построили частокол. Руины находились всего в нескольких ярдах от реки, где брод был истоптан копытами бесчисленного скота, а вверх по течению на том берегу виднелся замысловатый силок для рыбы. Силок был забит илом и превратился в примитивную запруду, вода затопила пастбище и растеклась озерцом. Несколько коттеджей остались целыми, и мы смогли там укрыться в тесноте, а из обугленной древесины развели костер и поджарили бараньи ребрышки. Я поставил дозорных в лесу к югу и в ивах на другой стороне брода.
Мой сын был настороже. Он не единожды отходил от костра к южному краю усадьбы и вглядывался в высокий обелиск, торчащий на фоне неба. Ему чудились там люди и тени в темноте, отблески огня на клинках.
— Не суетись, — сказал я ему после восхода луны, — они не придут.
— Они хотят, чтобы мы так и подумали, — откликнулся мой сын, — но откуда нам знать, что они на самом деле думают?
— Считают нас глупцами, — ответил я.
— Может, они и правы, — пробормотал он и неохотно сел рядом. Он оглянулся на темноту на юге, свечение в облаках показывало, где развели костры воины Брунульфа — в форте и полях за ним. — Их три сотни.
— Больше! — сказал я.
— А если они решат напасть?
— Часовые нас предупредят. Для того мы и поставили дозорных.
— Если они прискачут верхом, у нас будет мало времени, — возразил Утред.
— И что ты предлагаешь?
— Переместиться на пару миль к северу.
Пламя озарило его озабоченное лицо. Мой сын не был трусом, но даже храбрейшие должны понимать, какой опасности мы подвергаемся, разводя костер и обозначая нашу позицию, когда находимся так близко от врага, превосходящего нас числом в два раза.
Я взглянул на Финана.
— Нам стоит отъехать?
Тот слегка улыбнулся.
— Ты рискуешь, это точно.
— И почему же я так поступаю?
Все наклонились над костром, чтобы послушать. Фриз Редбад, присягнувший в верности моему сыну, тихо наигрывал на свиристелке, но остановился и встревоженно взглянул на меня. Финан ухмыльнулся, в его глазах мелькнули огоньки — отсвет костра.
— Почему ты так поступаешь? — переспросил он. — Потому как знаешь, что сделает враг, вот почему.
Я кивнул.
— И что он сделает?
Финан нахмурился, задумавшись над вопросом.
— Проклятые сволочи расставят ловушку, так ведь?
Я снова кивнул.
— Проклятые сволочи считают себя умными и через два дня заманят нас в ловушку. Почему через два? Потому что завтрашний день им нужен на подготовку. Может, я ошибаюсь, может, они захлопнут ловушку сегодня, но не думаю. Это риск. Но нам нужно их убедить, что мы ни о чем не догадываемся. Что мы овечки, ожидающие топора мясника, вот почему мы остались здесь. Так мы выглядим невинными овечками.
— Бэ-э-э-э, — протянул один воин, а потом все заблеяли, пока усадьба не наполнилась такими же звуками, как Дунхолм в день ярмарки. Все посчитали это забавным.
Мой сын к веселью не присоединился и подождал, пока всё стихнет.
— Ловушка? — спросил он.
— Подумай над этим, — ответил я и лег спать, чтобы и самому над этим поразмыслить.
Я мог и ошибаться. Лежа в этой кишащей блохами хибаре под храп остальных воинов, я решил, что ошибся по поводу причины, что привела западных саксов в Хорнекастр. Они здесь не для того, чтобы отвлечь нас от вторжения Константина, Эдуард не такой глупец, чтобы обменять кусок Нортумбрии на новый монастырь на Линдисфарене. Он рассчитывал однажды стать королем всех саксонских земель, и никогда не отдаст богатые холмы и пастбища Беббанбурга скоттам. Да и зачем дарить врагу Беббанбург, величайшую крепость Британии? И я решил, что это скорее просто неудачное совпадение. Константин двинулся на юг, а тем временем западные саксы двинулись на север. Возможно, связи между этим и нет. Возможно. Не могу сказать, что это так уж важно. Важно присутствие Брунульфа в старом форте у реки.
Я задумался о Брунульфе и отце Херефрите. Кто из них отдает приказы?
Я задумался о тех воинах, что развернулись вместо того, чтобы встретиться с нами лицом к лицу.
Я гадал о знамени, исчезнувшем с крепостной стены.
А самое странное — это поразительно сердечный тон нашей перебранки. Обычно, когда враги встречаются перед битвой, они пользуются возможностью, чтобы осыпать друг друга бранью. Обмен оскорблениями — своего рода ритуал, но Брунульф вел себя вежливо, скромно и уважительно. Если они явились в Нортумбрию, чтобы спровоцировать нас на атаку, дающую Уэссексу повод нарушить перемирие, то почему не ведут себя враждебно? Отец Херефрит, конечно, вел себя воинственно, но только он один пытался меня разъярить. Такое впечатление, что остальные хотели избежать стычки, но если так, то зачем они вообще вторглись в Нортумбрию?
Конечно, они наврали. Нет никакой древней хартии, дарующей эти земли Восточной Англии, а все вещи святого Эрпенвальда, если у этого жалкого создания таковые были, давным-давно пропали. И уж точно никто не собирался платить нам золотом, как требуют традиции, но эта ложь не имела особого значения. Однако явившись сюда, даже ведя себя тихо и никому не угрожая, они бросили нам вызов. Но хотел ли Уэссекс войны? А иначе для чего они здесь?
И тогда меня осенило.
Внезапно.
Я понял это посреди ночи, глядя сквозь дверной проём разрушенного дома на облака с южной стороны, подсвеченные огнём костра. Я весь день думал об этом, и внезапно мои неясные догадки обрели форму. Я понял, почему они здесь.
И я был совершенно уверен — сражение произойдёт через два дня.
Итак, я знал, почему, и думал, что понял, когда. Но где?
Этот вопрос не давал мне уснуть. Я завернулся в плащ из шкур выдры, валявшийся у двери одного из домов, и прислушивался к тихому бормотанию голосов вокруг угасавшего костра. Обгорелые стропила и балки разрушенного дома стали для него дровами, и мысль об этом заставила меня задуматься — правда ли Брунульф привёз лес для строительства храма. Намерен ли он что-либо строить, или это лишь повод для пребывания здесь, но раз он потрудился вырыть ямы для фундамента, тогда либо он привёз лес с собой, либо собирался рубить деревья. На окрестных пологих холмах мало больших деревьев. Когда мы скакали на север из Хорнекастра, по пути нам попадались рощи старых дубов и каштанов. Я восхищался их красотой, но удивлялся, почему эти прекрасные деревья не срублены для строительства или на продажу.
Расставшись с Брунульфом, мы поскакали на север по разбитой каменной дороге вокруг леса, что, как живая изгородь, разделял невысокий горный хребет. Этот холм располагался на полпути между разрушенной усадьбой и старым фортом. Значит, чтобы встретиться с нами у камня, Брунульфу придется миновать этот лес. Поняв это, я встревожился и окончательно проснулся. Конечно! Это же так просто! Я больше не пытался уснуть. Мне ни к чему одеваться или натягивать сапоги — все мы спали или пытались спать полностью одетыми, на случай, если западные саксы неожиданно попытаются напасть. Я сомневался, что это случится, считал, что у них другие планы, но распорядился, чтобы мои люди спали в одежде — пусть остаются начеку. Я пристегнул к поясу Вздох Змея и отправился в ночь, на юг. Видимо, Финан заметил, что я ухожу, он выбежал и догнал меня.
— Не спится?
— Они собираются напасть в среду утром, — заявил я.
— Ты уверен?
— Не совсем. Но готов поставить на это Тинтрига против той хромой клячи, что ты зовешь лошадью. Брунульф приедет поговорить с нами где-нибудь поздним утром, именно тогда они и нападут. В день Одина, — я улыбнулся в ночи, — и это хороший знак.
Усадьба осталась позади, мы шли по длинному пологому склону пастбища. Справа шумела река. Луна скрылась, но сквозь лёгкие клочья облаков пробивалось достаточно света, чтобы указать нам путь и высветить лес, огромный тёмный барьер между нами и фортом.
— Сражение, которого они хотят, состоится здесь, — сказал я, кивнув в сторону деревьев.
— В этом лесу?
— Думаю, на той стороне. Я не уверен, но мне так кажется.
Финан молча прошёл ещё несколько шагов.
— Но если они хотят драться там, за лесом, почему просили нас ждать на этой стороне?
— Потому как хотят, чтобы мы были тут, — сказал я. — Гораздо интереснее — сколько они приведут людей.
— Всех, сколько есть! — ответил Финан.
— Нет, не всех.
— Очень уж ты уверен, — засомневался он.
— Разве я когда-нибудь ошибался?
— Господи, ты хочешь, чтобы я перечислил весь список?
Я засмеялся.
— Ты встречался я архиепископом Хротвердом. Какой он?
— Он неплохой человек, — сказал Финан.
— Правда?
— Лучше не бывает. Он напомнил мне отца Пирлига, только не такой толстый.
Это говорило в пользу архиепископа. Пирлиг — валлийский священник и человек, с которым можно и выпить, и сражаться бок о бок. Я доверил бы отцу Пирлигу свою жизнь, более того, он не один раз меня спасал.
— О чем вы говорили?
— Этот бедняга расстроился из-за Константина. Он про него расспрашивал.
— Он был огорчён?
— Без позволения Константина трудно будет восстановить Линдисфарену.
— Константин может дать разрешение, — ответил я. — Он же вроде как христианин.
— Ну да, так я и сказал.
— Он спрашивал про Беббанбург?
— Спросил, не думаю ли я, что Константин его захватит.
— И что ты ответил?
— Не в этой жизни. Только если возьмёт измором.
— Так он и поступит, — сказал я, — весной.
Некоторое время мы шли молча.
— Странно, — прервал я молчание, — Брунульф строит церковь, а Хротверд восстанавливает монастырь. Совпадение?
— Люди постоянно что-то строят.
— Верно, — согласился я, — но всё же это странно.
— Думаешь, они и впрямь строят здесь церковь? — спросил он.
Я покачал головой.
— Им нужна причина, чтобы здесь торчать, и эта — не хуже любой другой. На самом деле они хотят войны.
— И ты собираешься с ними воевать?
— Я?
— Ты же будешь драться.
— Я скажу тебе, что я намерен делать, — ответил я. — В среду мы избавимся от этих ублюдков, а потом поскачем на юг и потребуем, чтобы король Эдуард прекратил всю эту бессмыслицу, а после этого захватим Беббанбург.
— Вот так просто?
— Да, — сказал я, — так просто.
Финан рассмеялся, потом взглянул мне в лицо в лунном свете.
— Боже мой, — сказал он, — ты намерен драться и с Константином, и с твоим братцем? И как же тебе это удастся?
— Не знаю, — ответил я, — но я собираюсь в этом году вернуться в Беббанбург. И я его захвачу.
Я сжал свой молот и увидел, как Финан дотронулся пальцем до креста на своей шее. Я понятия не имел, как стану захватывать крепость, я просто знал — враги считают, что навсегда выгнали меня с отцовской земли, и я позволю им так думать, но только до тех пор, пока мои мечи не обагрят эту землю кровью.
Мы дошли до мрачного камня, возвышавшегося рядом с дорогой. Я коснулся его, подумав — а вдруг он ещё обладает какой-нибудь тёмной силой.
— Он говорил очень определённо.
— Священник?
— Насчёт встречи с нами в этом месте. Почему бы нам не встретиться в лесу? — спросил я. — Или поближе к форту?
— Вот ты мне и скажи.
— Он хочет, чтобы мы находились здесь, — сказал я, не отрывая руки от каменного обелиска, — и не видели того, что происходит по ту сторону рощи.
Финан по-прежнему выглядел озадаченным, но я не дал ему времени на расспросы. Я пошел на юг, к лесу, и свистнул сквозь пальцы. Раздался короткий ответный свист, и на краю леса показался Эадрик. Пожалуй, это лучший из моих лазутчиков, человек немолодой, но с потрясающей способностью браконьера передвигаться сквозь чащобу совершенно бесшумно. В руках он держал рог, чтобы протрубить, если саксы выйдут из форта, но сказал, что с заката всё спокойно.
— Нам даже лазутчиков высылать не пришлось, — заявил он, как будто недовольный неосторожностью врага.
— Если я прав... — начал я.
— А он всегда прав, — вставил Финан.
— То завтра из форта выйдут воины. Проследи за ними.
Эадрик поскреб бороду и поморщился.
— А если они выйдут с другой стороны?
— Наверняка так и будет, — уверенно заявил я. — Можешь найти место, чтобы наблюдать за южной стеной?
Он задумался. Местность вокруг форта была по большей части ровной, с немногочисленными рощицами или другими укрытиями.
— Там вроде есть ров, — наконец выдал он.
— Мне нужно знать, сколько человек выйдет, — сказал я, — и в каком направлении они двинутся. Сообщишь о новостях завтра после заката.
— Тогда я должен подыскать место сегодня, — осторожно ответил он, имея в виду, что, если будет искать укрытие днем, его могут заметить, — но если завтра они меня обнаружат... — он не закончил фразу.
— Скажи, что ты сбежал от нас, потому что тебе надоело служить языческому отродью, и покажи свой крест.
— Ну, это почти правда, — сказал он, и Финан рассмеялся.
Мы втроем пошли по тропе через лес, чтобы я мог взглянуть на крепостные валы форта, чьи контуры выделялись в отсветах горящих внутри костров. Коровья тропа вела вниз по холму где-то с милю, прямая, как римская дорога, она шла через пастбище. Утром, через два дня, Брунульф проедет по этой тропе с одиннадцатью воинами и несомненно привезет извинения и отказ платить Сигтрюгру золотом.
— Если Брунульф не дурак, — сказал я, — а я считаю, что так и есть, — он отправит лазутчиков, убедиться, что мы не устроили засаду в лесу, на его пути.
Этот лес стал ключом ко всему, что должно случиться — множество старых деревьев, поваленных стволов, опутанных плющом, колючий кустарник. Меня удивляло, что за лесом не ухаживают, лесники не прореживают кусты, не подрезают кроны деревьев, не делают древесный уголь, старые дубы не превратили в ценную древесину. Возможно, думал я, произошел спор из-за собственности, и пока суд не вынес решения, никто не мог объявить лес своим.
— И если мы устроим здесь засаду, — продолжил я, — а Брунульф вышлет вперёд лазутчиков, он нас обнаружит.
— Значит, никакой засады, — сказал Финан.
— Это единственно возможное место, — сказал я, — так что здесь должна быть засада.
— Боже мой, — растерялся Финан.
Эадрик хмыкнул.
— Если ты попросил бы меня обыскать этот лес, господин, я не стал бы проверять всё. Лес слишком велик. Я, скорее всего, осмотрел бы его только на глубину полёта стрелы с обеих сторон тропы.
— А если бы я был Брунульфом, — добавил Финан, — я бы вообще не опасался засады в этом месте.
— Не опасался бы? — спросил я. — Почему?
— Потому что оно полностью просматривается из форта! Он же едет туда, где, по его мнению, мы его ждем, так? Если мы хотим его убить, почему бы не дать ему подъехать к камню? Зачем убивать, чтобы увидели из форта?
— Может, ты и прав, — сказал я, и эта мысль немного подбодрила меня, хотя Финан запутался ещё больше.
— Но завтра он наверняка пошлёт сюда лазутчиков, — теперь я обращался к Эадрику, — так что как следует прочеши местность до дня Одина и скажи своим людям, чтобы убрались отсюда до рассвета.
Я говорил уверенно, но разумеется, меня донимали сомнения. Станет ли Брунульф обследовать лес в день Одина, прежде чем двинется через него? Эадрик прав, лес большой, но всадник мог довольно быстро проскакать по краю, даже если понадобится время, чтобы проверить густой подлесок. Но более подходящего места для засады я не видел.
— И зачем, — снова начал Финан, — зачем ты вообще хочешь устроить засаду? Ты же привлечешь сюда три сотни злобных саксов из форта! Если подождать, пока он доедет до камня, — он резко мотнул головой, указывая в сторону усадьбы, — мы сможем вырезать всех, и никто в форте ничего не узнает. Они этого не увидят!
— Это верно, — сказал я, — совершенно верно.
— Так в чем же дело?
Я усмехнулся в ответ.
— Я рассуждаю, как наши враги. Всегда надо планировать битву с точки зрения врага.
— Но...
Я дал ему знак говорить тише.
— Не так громко, а то разбудишь три сотни злобных саксов.
Разбудить их с такого расстояния маловероятно, но мне нравилось поддразнивать Финана.
— Идём туда, — сказал я и повёл своих спутников на запад, по открытой местности за лесом. При дневном свете нас бы увидели со стен форта, но я сомневался, что нашу тёмную одежду можно заметить в тени густого леса. К реке спускался обманчиво пологий склон, более крутой, чем казалось. Если кто-нибудь из лазутчиков Брунульфа поедет в эту сторону, он быстро потеряет тропу из вида и обязательно решит, что никто не станет устраивать в этой низине засаду, поджидая людей на дороге, просто потому, что не увидит свою добычу. Это меня обнадёжило.
— Нам понадобится не больше пятидесяти человек, — сказал я, — и все верхом. Мы укроем их в этой низине, между деревьями, и поставим несколько лазутчиков выше по склону, чтобы они предупредили, когда Брунульф приблизится к лесу.
— Но... — снова начал Финан.
— Пятидесяти воинов должно хватить, — прервал я его, — но вообще-то это зависит от того, сколько людей выедет завтра из форта.
— Пятьдесят человек! — возмутился Финан. — А у западных саксов больше трёхсот.— Он резко мотнул головой, указывая на юг. — Три сотни! И всего в миле отсюда.
— Несчастные глупцы, — хмыкнул я, — они даже не представляют, что их ждёт! — Я повернул назад, к дороге. — Пошли, попробуем поспать.
Однако уснуть не удалось. Я лежал без сна, думая, что возможно ошибся.
А если так, то Нортумбрия обречена.
А на следующий день я разозлился.
Леди Этельфлед, правительница Мерсии, заключила с Сигтрюгром мир, а чтобы укрепить его, Сигтрюгр уступил ей хорошие земли и большие бурги. Потеря земель оскорбила кое-кого из могущественных датских ярлов южной Нортумбрии, и теперь эти люди отказались служить ему, хотя пока неясно, откажутся ли они сражаться во время нападения. Мне стало известно, что посланники западных саксов засвидетельствовали этот договор, они отправились в церковь Ледекестра, чтобы посмотреть, как приносятся клятвы, и привезли от короля Эдуарда письменное одобрение мирного договора, заключённого его сестрой.
Конечно, никто не обманывался относительно этого договора. Сигтрюгр мог купить мир, но лишь на некоторое время. Западные саксы захватили Восточную Англию, сделав эту когда-то гордую страну частью Уэссекса, Этельфлед восстановила границы Мерсии, какими они были до того, как датчане пришли покорять Британию. Но армии Уэссекса, Мерсии и Нортумбрии истощились за годы войны, так что этот мирный договор приветствовался, в основном потому, что он давал трём державам время подготовить молодых воинов, восстановить стены, выковать новое оружие и укрепить железом ивовые щиты. Договор давал Мерсии и Уэссексу время, чтобы создать новые, сильные армии, которые рано или поздно хлынут на север и таким образом объединят саксов в новое государство, Инглаланд.
Я был зол оттого, что Уэссекс хотел теперь нарушить этот мир.
А точнее, мир хотела нарушить одна группировка при дворе западных саксов. Я узнал об этом от своих информаторов в Винтанкестере. Два священника, трактирщик, один из воинов личной стражи короля, виночерпий Эдуарда и ещё много других отправляли мне сообщения, которые купцы доставляли на север.
Некоторые послания были записаны, другие сказаны шёпотом и спустя недели переданы мне, но за последний год все они подтверждали, что Этельхельм, главный советник и тесть короля Эдуарда, подталкивал его к стремительному вторжению в Нортумбрию. Фритестан, епископ Винтанкестера и ярый сторонник Этельхельма, прочёл осуждающую рождественскую проповедь, сожалея, что север всё ещё под властью язычников, и допытывался, почему христианское воинство Уэссекса не исполняет волю пригвожденного бога — уничтожение Сигтрюгра и всех прочих датчан или норвежцев к югу от границ Шотландии.
Жена Эдуарда, Эльфлед, в награду за рождественскую проповедь подарила епископу искусно вышитую накидку, манипулу, украшенную ярко красными гранатами, а также два пера из хвоста петуха, трижды пропевшего, когда кто-то там что-то сказал против пригвожденного бога. Эдуард ничего не дал священнику, и это подтвердило слухи о разногласиях между ним и женой не только относительно вторжения в Нортумбрию, но и почти во всём остальном. Эдуард не был труслив, он привёл войско в Восточную Англию, но ему нужно было время, чтобы установить свою власть на завоёванных землях. Надо было назначить епископов, построить церкви, раздать земли соратникам и укрепить стены вокруг недавно захваченных городов.
— Со временем, — обещал он своему совету, — со временем мы захватим север. Но не сейчас.
Только Этельхельм не хотел ждать.
Я не мог осуждать его за это. Прежде чем мой зять стал королём в Эофервике, я так же убеждал Этельфлед, каждый раз твердя ей, что датчане на севере — плохо организованы, уязвимы, и мы способны их захватить. Но она, как и Эдуард, хотела подождать, собрать войско побольше, так что приходилось быть терпеливым. А теперь я и сам стал беззащитным. Константин украл большую часть севера, а Этельхельм, самый влиятельный олдермен Уэссекса, искал предлога вторгнуться на юг. В чём-то он был прав. Нортумбрия готова к захвату, но Этельхельм хотел победить Сигтрюгра лишь по одной причине: чтобы быть уверенным, что его внук станет королём объединённого Инглаланда.
Эдуард, король Уэссекса и зять Этельхельма, заключил тайный брак с девушкой из Кента задолго до того, как стал королём. Его жена умерла при рождении сына, Этельстана, а потом Эдуард женился на дочери Этельхельма, Эльфлед, дарительнице перьев, и один из их сыновей, Эльфверд, считался этелингом — наследником престола Уэссекса. Только, по-моему, он им не был.
Этельстан — старший, законный сын, несмотря на слухи, что он рождён вне брака, был крепким, храбрым и приятным молодым человеком. Сестра Эдуарда Этельфлед, как и я, поддерживала наследные притязания Этельстана, но нам противостоял самый богатый и влиятельный олдермен Уэссекса. Я не сомневался, что Брунульф и его люди отправились на север, чтобы вызвать войну, которой так хотел Этельхельм. Это означало, что сторонники мира в Уэссексе потерпят поражение, а Этельхельм окажется прав. Тогда он прославится как человек, объединивший саксов, и это сделает его неуязвимым. Его внук станет следующим королём, а Этельстан, как и Нортумбрия, будут обречены.
Поэтому я должен остановить Брунульфа и разрушить планы Этельхельма.
Всего с полусотней людей.
Скрытых в лесу.
На рассвете.

* * *

Мы спрятались в подлеске задолго до того, как на востоке забрезжил первый свет. Напуганные нами птицы хлопали крыльями в листве, и я боялся, что лазутчики западных саксов догадаются, что мы — причина этого шума, но если у Брунульфа и были разведчики в этом лесу, они не встревожились. Он посылал всадников проверить лес перед наступлением ночи, они кое-как выполнили эту задачу и не нашли ничего, потому что я вывел своих людей. Но я беспокоился, что они могли оставить в лесу дозорных на ночь. Похоже, они этого не сделали, и, насколько я могу судить, мы потревожили только птиц и зверей в ночной темноте. Мы спешились, прошли через густой подлесок, приблизились к южной кромке леса и остановились в ожидании.
Я знал, ждать придется долго, потому что Брунульф не выедет из форта, пока полностью не рассветет, но я не хотел подъезжать к лесу после рассвета, поскольку потревоженные птицы могли насторожить саксов. Финан, всё еще не понимающий моих планов, прекратил расспросы, и теперь сидел, прислонившись спиной к поросшему мхом стволу поваленного дуба, и водил камнем по лезвию меча, уже такого же острого, как и ножницы в руках одной из трёх богинь судьбы. Мой сын играл в кости с двумя своими людьми. Я отвёл Берга в сторонку.
— Надо поговорить, — сказал я ему.
— Я что-то сделал не так? — встревожился он.
— Нет! У меня для тебя есть поручение.
Я отвел его туда, где нас не могли услышать. Мне нравился Берг Скалагриммсон, и я полностью ему доверял. Это был молодой норвежец, сильный, преданный и умелый. Я сохранил ему жизнь, что дало ему повод быть мне признательным, но его верность намного превосходила обычную признательность. Берг гордился тем, что принес мне клятву верности, настолько гордился, что даже вытатуировал на щеках мою эмблему, волчью голову, и всегда задирал людей, что спрашивали его, зачем он наколол эти свиные морды на лице. Я немного помолчал, прежде чем заговорить, но Берг был абсолютно преданным, и несмотря на неторопливость, сообразительным.
— Когда мы сегодня всё закончим, — сказал я, — мне нужно будет поехать на юг.
— На юг, господин?
— Если все пройдет хорошо, то да. А если плохо? — я пожал плечами и коснулся своего молота Тора.
С тех пор как мы покинули руины усадьбы, я всматривался и прислушивался к разным знакам, но пока ничто не говорило о воле богов кроме того, что настал день Одина, а это, несомненно, добрый знак.
— Так мы сразимся? — он испытующе поглядел на меня, как будто боялся, что не представится шанса обнажить меч.
— Сразимся, — ответил я, надеясь, что это так, — но я ожидаю лишь десятка три врагов.
— Всего три десятка? — в голосе Берга прозвучало разочарование.
— Может, парочкой больше, — уточнил я.
Эадрик прошлым вечером принес новости, которые я так ожидал. Отряд всадников, по словам Эадрика, человек двадцать пять — тридцать, покинул форт и ускакал на юг. Эадрик спрятался в канаве неподалеку от саксов, поэтому не смог за ними последовать и выяснить, куда они повернули потом — на запад или на восток. Я считал, что на восток, но только при свете дня мы узнаем правду.
— Но эти тридцать, — продолжил я, — будут сражаться как демоны.
— Хорошо, — Берг радостно улыбнулся.
— И мне нужны пленные!
— Хорошо, господин, — с готовностью согласился он.
— Пленные, — повторил я. — Я не хочу, чтобы ты с довольной ухмылкой перерезал всех, кто попадется на глаза.
— Не стану, обещаю, — Берг дотронулся до молота Тора на шее.
— И когда все закончится, я поеду на юг, а ты на север, и я дам тебе золото. Много золота!
Берг ничего не ответил, просто посмотрел на меня серьезным, удивленным взглядом.
— Я пошлю с тобой восьмерых воинов, все — датчане или норвежцы, тебе нужно добраться до Эофервика.
— До Эофервика, — неуверенно повторил он.
— Йорвика! — я назвал норвежское имя этого города, лицо Берга прояснилось, — а в Йорвике ты купишь три корабля.
— Корабля! — удивился Берг.
— Ну, такие большие деревянные плавающие штуковины.
— Я знаю, что такое корабль, господин, — уверил он меня.
— Отлично! Тогда купи три корабля, каждый на тридцать-сорок человек.
— Боевых корабля? Или торговых посудины?
— Боевых корабля, и они мне потребуются очень скоро. Недели через две. Не знаю. Может, позже. И в Эофервике, — продолжил я, — вы не войдете в город. Купите себе еды в «Утке». Помнишь, где это?
Берг кивнул.
— Помню, господин. Прямо за городом, да? Но нам нельзя появляться в Эофервике?
— Тебя могут узнать. Жди в «Утке». У тебя будет куча дел — проконопатить купленные корабли, но если ты войдешь в город, то тебя кто-нибудь узнает, а известно, что ты служишь мне.
Куча городского люда видела, как мы проехали через город, и кто-то может легко вспомнить высокого, привлекательного и длинноволосого норвежца с волчьей головой на щеках. Конечно, его запомнили, я на это надеялся.
Берг — выдающийся молодой воин, в котором нет ни капли хитрости. Ни единой. Он мог с той же легкостью убедительно соврать, как и перепрыгнуть через Луну. Говоря неправду, он краснел, шаркал ногой и выглядел смущенным. Его честность прямо-таки сияла. Точь-в-точь как татуировки на щеках. Одним словом, он был надежным. Если я попрошу Берга хранить цель задания в секрете, то он это сделает, но его все равно узнают... А именно этого я и хотел.
— Ты умеешь хранить секреты? — спросил я.
— Да, господин! — он снова дотронулся до молота Тора, — клянусь честью!
— Мы не можем захватить Беббанбург, — понизив голос, чтобы он приблизился, произнес я.
— Нет, господин? — в его голосе звучало неподдельное разочарование.
— Там сейчас скотты, и хотя и жажду сражений, но не могу биться с целым народом. А скотты — злобные ублюдки.
— Я слыхал об этом.
Я заговорил еще тише.
— Потому-то мы и направимся во Фризию.
— Во Фризию! — удивился он.
— Т-с-с, — зашикал я, хотя никто не мог нас услышать.
— Саксы захватят Нортумбрию, — внушал я ему, — а скотты — север, так что жить нам станет негде. А значит, нам придется пересечь море. Мы найдем новую землю. Построим новый дом во Фризии, но никто об этом не должен знать!
Берг коснулся молота.
— Я никому не скажу, господин, обещаю.
— Единственное, кому ты можешь сказать, так это тому, кто продаст тебе корабли, ведь ему следует знать, что нам нужны корабли достаточно прочные, чтобы пересечь море. Можешь еще рассказать Олле, хозяину «Утки», но больше никому!
— Никому, господин, клянусь!
Я был уверен, что достаточно рассказать этим немногим, чтобы слухи дошли до Эофервика и половины Нортумбрии, причем еще до заката, и примерно через неделю мой кузен услышит о том, что я распрощался с Британией и отплываю во Фризию.
Пусть мой кузен в осаде, но он как-то получает и отправляет сообщения. На бастионе со стороны моря имелась дверца для внезапных вылазок — небольшой проем в бревенчатой стене. Для атакующих Беббанбург в ней толку никакого — невозможно до этого проема добраться незамеченным: пришлось бы пройти по голой песчаной отмели и взобраться по крутому склону прямо под высокими стенами.
До неё можно было незаметно добраться в ночное время, но мой отец всегда настаивал на том, чтобы ночью дверь накрепко запирали изнутри, и мой двоюродный брат, я уверен, делает то же самое. Я подозревал, что ему удается впускать через эту дверь людей, возможно, прямо с берега, куда те высаживаются в тумане с рыбачьей лодки, и я не сомневался, что новость о моей покупке кораблей в конце концов доберется до кузена. Может, он и не поверит в байку с Фризией, но Берг поверил, а Берг был настолько кристально честен, что его рассказ будет звучать крайне убедительно. В худшем случае эта новость заставит моего кузена засомневаться, на что я и надеялся.
— И помни, — повторил я, — сообщи это только тем, у кого будешь покупать корабли, и еще можешь рассказать Олле. — Олла, как я знал, не сможет удержаться от возможности посплетничать. — Можешь доверять Олле.
— Олле, — эхом повторил Берг.
— В его таверне есть всё, что тебе нужно. Приличный эль, хорошая еда, симпатичные шлюхи.
— Шлюхи, господин?
— Девушки, которые...
— Господин, кто такие шлюхи, я тоже знаю, — обиженно произнес Берг.
— А у Оллы есть дочь, — внушал я ему, — и она ищет мужа.
Берг оживился.
— Она хорошенькая, господин?
— Её зовут Ханна, — сказал я, — и она нежная, как голубка, мягкая, как масло, покорная, как собачонка и хорошенькая, как утренняя заря. —
По крайней мере, последнее было правдой.
Я взглянул на восток — небо уже окрашивали первые слабые лучи солнца.
— А теперь, — продолжил я, — самое главное. Олле известно, что ты мой человек, но никто другой не должен об этом узнать! Если кто тебя спросит — говори, что ты из южной Нортумбрии и оставил свои земли ещё до вторжения саксов. Ты направляешься домой, за море. Бежишь из Британии.
Он нахмурился.
— Я понимаю, господин, но... — он запнулся, явно чувствуя себя несчастным оттого, что придётся удирать от врагов. Он был храбрым молодым человеком.
— Тебе понравится во Фризии, — серьёзно сказал я.
Прежде чем я успел добавить что-то ещё, из-за деревьев, уклоняясь от колючих веток, выбежал мой слуга Рорик.
— Господин, господин!
— Тише! — приказал я. — Тише!
— Господин! — он склонился передо мной. — Меня прислал Кенвульф. Из форта выехали всадники!
— Сколько?
— Трое, господин.
Лазутчики, подумал я. Рорик вместе с Кенвульфом и двумя другими стоял на страже, выше по склону, там, откуда с южной стороны они могли наблюдать за фортом.
— Поговорим позже, — сказал я Бергу, а потом вернулся туда, где ждали мои пятьдесят воинов, и приказал им молчать.
Трое лазутчиков не пытались проверить восток или запад, они направились по тропе в лес. Похоже, они не собирались задержаться там надолго. Кенвульф, следивший за ними, сказал, что они вошли в лес с северной стороны, откуда могли увидеть дюжину моих людей и лошадей, пасущихся в отдалении, у камня. Должно быть, эта картина усыпила их бдительность — они развернулись и поскакали назад, к югу. Они ехали медленно, очевидно, довольные тем, что за деревьями не скрывалась опасность.
Яркое солнце поднялось уже довольно высоко, окрасив золотом края лёгких облаков на востоке. Это предвещало хороший день, по крайней мере, для нас. Если только я не ошибся.
Я отправил Рорика назад в укрытие, к дозорным. Больше ничего не происходило. Из глубины леса на пастбище вышел олень, принюхался и, что-то почуяв, повернул назад, в чащу. Мне хотелось присоединиться к наблюдателям, чтобы самому видеть форт, но я сдержал порыв. От того, что я сам стану наблюдать за стенами, дело не ускорится, а чем меньше мы двигаемся, тем лучше. Золото по краю облаков угасло, сменившись туманной белизной. Я вспотел в боевом облачении — под кольчугой на мне была кожаная безрукавка, в тяжелые сапоги с нашитыми металлическими полосами заправлены шерстяные штаны, руки богато украшены золотыми и серебряными браслетами. На шее я носил простой костяной молот на золотой цепи, Вздох Змея пристегнул к поясу, а щит, шлем и копьё лежали под деревом.
Ближе к полудню Финан начал недовольно ворчать.
— Может, он и не придёт.
— Брунульф придёт.
— Он же не собирается нам платить, так зачем ему приходить?
— Затем, что если он не придёт, — ответил я, — то не будет и войны.
Финан взглянул на меня, как на безумца. Он собрался что-то сказать в ответ, но тут снова появился запыхавшийся Рорик.
— Господин... — начал он.
— Они выехали из форта? — прервал я его.
— Да, господин.
— Я же тебе говорил, — сказал я Финану, а потом к обратился к Рорику: — Сколько их?
— Двенадцать, господин.
— Есть у них флаг?
— Да, господин, а на флаге червяк.
Он говорил о драконе на знамени Уэссекса, именно его я и ожидал увидеть. Я потрепал Рорика по голове, велел ему быть рядом со мной, а потом приказал воинам приготовиться. Я, как и они, надел шлем со скользкой и пропахшей потом кожаной подкладкой — свой лучший шлем с серебряным волком на гребне. Я натянул его поглубже, опустил нащёчники, и Рорик затянул тесемки под подбородком, потом подал тёмный плащ, завязал его на моей шее, подал перчатки. Он придержал Тинтрига, я вскочил в седло, воспользовавшись поваленным бревном как подставкой, и принял у Рорика тяжёлый, окованный железом щит. Я просунул в петлю щита левую руку и крепко сжал ручку.
— Копьё, — сказал я. — И вот ещё что, Рорик.
— Да, господин?
— Не лезь вперед. Держись в стороне.
— Да, господин, — слишком быстро согласился он.
— Я не шучу, паршивец. Ты мой знаменосец, а не воин. Пока не воин.
Я облачился в сталь и золото. Обычно я не носил ни плащ, ни браслеты, пользовался обычным шлемом. Но в ближайшие несколько минут мне предстояло решать судьбу трёх королевств, а это определённо заслуживало некоторой помпезности. Я слегка шлёпнул Тинтрига по шее и кивнул Финану, сверкающему серебром и золотом, как и я. Я оглянулся и убедился, что все мои пятьдесят воинов уже в седле.
— Спокойно, — сказал я им, — едем потише! Нам незачем спешить!
Мы направили лошадей из леса на пастбище. Два зайца пронеслись мимо нас к реке. Мы всё ещё оставались в низине, невидимые и из форта, и для Брунульфа, ведущего своих ничего не подозревающих людей по коровьей тропе к камню за лесом. Я полагался на Кенвульфа, старого опытного воина, он должен был подать мне знак.
— Теперь ждём, — приказал я, — просто ждём.
— Почему бы не подождать, пока они не станут невидимы из форта? — недовольно спросил Финан.
— Потому, что не я выбрал то место для битвы, — ответил я, продолжая держать его в неведении, а потом повысил голос, чтобы объяснение смогли услышать все воины: — Когда мы двинемся вперёд, — сказал я в уверенности, что мой голос не слышен за пределами поросшей травой низины, где мы скрывались, — вы увидите дюжину всадников под флагом Уэссекса. Нам нужно защитить их! Эти двенадцать должны остаться в живых. На них нападут двадцать пять, может, тридцать человек! Я хочу взять в плен тех людей! Убейте столько, сколько понадобится, но у меня должно быть несколько пленных! Особенно — их предводитель! Высматривайте самые богатые кольчуги и шлемы, берите сволочей в плен!
— О Господи, — выдохнул Финан, — теперь я понимаю.
— Мне нужны пленные! — ещё раз подчеркнул я.
Рорик вскочил в седло, поднял флаг с волчьей головой, и тут у края леса показался размахивающий обеими руками Кенвульф. Я коснулся молота, висящего на золотой цепи.
— Вперёд! — приказал я. — Вперёд!
Должно быть, Тинтриг заскучал от ожидания — он рванулся вперёд от одного касания шпорами. Я низко склонился на нём, и все мы опустили копья, поднимаясь по короткому склону на холм.
— Когда ты понял? — крикнул мне Финан.
— Две ночи назад!
— Мог бы и сказать!
— Я думал, это и так понятно!
— Вот хитрый ублюдок! — восхитился он.
Мы поднялись на вершину холма, и я понял, что боги на моей стороне.
Брунульф со своими всадниками оказался рядом с нами, на расстоянии не больше четверти мили. Они остановились, поражённые, увидев, что на востоке появились другие всадники с щитами и обнажёнными мечами. Я увидел, что Брунульф поворачивает к югу. Его сопровождали два священника в чёрных рясах, один в испуге свернул к лесу, и Брунульф крикнул, чтобы тот вернулся. Я видел, что он направляется к форту, но было уже слишком поздно.
Поздно потому, что дальние всадники скакали, отрезая им путь к отступлению. Я насчитал примерно тридцать человек. Не сомневаюсь, что вчера, покидая форт, они ехали под знаменем с драконом западных саксов, но теперь над ними развевался флаг с красным топором. Флаг был далеко, но огромный красный топор отлично виден на расстоянии, и я не сомневался, что их щиты отмечены тем же символом.
Это была эмблема Сигтрюгра, но это не люди Сигтрюгра. Это западные саксы, прикинувшиеся датчанами, западные саксы, которым приказано убить своих собратьев и разжечь войну. Брунульф и его спутники должны умереть на глазах у своих товарищей из форта, которые смогут сообщить Этельхельму и Эдуарду, что коварные воины Нортумбрии договорились о перемирии, а сами напали на посланников и убили их. Это была разумная схема, несомненно, придуманная самим Этельхельмом. Он хотел вызвать войну, но понял, что Сигтрюгр способен сдержаться, что Сигтрюгр действительно сделает всё, чтобы избежать конфликта. А раз так, если сам Сигтрюгр не нападёт на людей Эдуарда, то воины Этельхельма встанут под знамя с красным топором и совершат убийство.
Вот только там оказался я, и я был настроен мстить.
Мой двоюродный брат всё ещё занимал Беббанбург.
Этельхельм пытался уничтожить мою дочь и её мужа.
Константин оскорбил меня, изгнав с земель предков.
И я уже месяц не виделся с Эдит, моей женой.
Кому-то придётся за это ответить.

Глава 3 

Сначала ни Брунульф, ни его люди нас не заметили. Они не сводили взглядов с всадников, приближавшихся с востока, всадников со сверкающими клинками, несущих щиты с эмблемой Нортумбрии, готовых убивать. Первым порывом Брунульфа было вернуться назад, к форту, но половина всадников свернули к югу, отрезая путь к отступлению. Один из людей Брунульфа посмотрел на запад и увидел нас. Он окликнул Брунульфа, тот обернулся. Я подъехал уже достаточно близко и мог разглядеть испуг на его лице. Он думал, что едет договариваться о мире, а вместо этого к нему с двух сторон приближалась смерть. Он был в кольчуге, но без шлема и без щита, а оба священника, ехавших рядом, совсем беззащитны. Брунульф стал вытаскивать меч, но помедлил, возможно надеясь, что если не станет сопротивляться, у него будет шанс выжить.
— Мы на твоей стороне! — крикнул я ему. Но казалось, он был слишком ошеломлён или слишком испуган, чтобы это понять. — Брунульф! — выкрикнул я его имя. — Мы на твоей стороне!
Берг и мой сын скакали ко мне с двух сторон, как я понял, они решили меня прикрыть. Я резко повернул Тинтрига вправо, отгоняя лошадь Берга.
— Не путайтесь под ногами! — прорычал я.
— Осторожней, господин! — крикнул он. — Ты же...
Возможно, он собирался сказать «старый», но вовремя одумался.
Воины со знаменем Сигтрюгра увидели нас. Теперь они снизили темп, потеряв уверенность. Полдюжины повернули к отряду Брунульфа, и я услышал, как один из них кричал, что нужно атаковать, а другой вопил, что пора спасаться, и это замешательство их обрекло.
Мы пересекли дорогу к югу от Брунульфа и его спутников.
— Мы на твоей стороне, — снова выкрикнул я, увидел, как сакс кивнул, и вот мы уже пронеслись мимо него. Мы были вооружены копьями и мчались галопом, а враг, меньше числом и вооруженный только мечами, смешался и не знал, что делать. Кто-то замер в нерешительности, другие пытались развернуть лошадей и ускакать на восток, но один, видимо от ужаса и неразберихи, пришпорил коня нам навстречу, и от меня требовалось лишь нацелить копьё и нанести удар.
Я пылал гневом, и потому слегка подтолкнул Тинтрига вправо и с силой двинул вперед толстое ясеневое древко, к нему добавился вес коня и всадника, и копье скользнуло по краю щита противника, прошило кольчугу, одежду, кожу, мускулы и вошло в живот. Я выпустил копьё, схватил врага за шлем и выкинул из седла — вокруг торчащего из живота копья хлестала кровь. Левая нога всадника запуталась в стремени, и его, скулящего и оставляющего кровавый след, потащило по утреннему лугу.
— Не такой уж я старый, — крикнул я Бергу и вытащил Вздох Змея из ножен.
— Пленники! — прокричал Финан. Подозреваю, он кричал это мне, потому что я бесцеремонно игнорировал свой же приказ брать в плен.
Я рассек мечом еще одного — враг как раз поднял щит, чтобы отразить удар. Я заметил, что красный топор яркий, явно недавно нарисован поверх старого символа, кое-как стертого с ивовых досок. Противник сделал выпад и промахнулся — меч застрял в задней луке моего седла, бородатое лицо, обрамленное шлемом с застегнутыми нащечниками, исказилось свирепой гримасой, которая сменилась ужасом отчаяния, когда копьё Берга вонзилось воину в спину. Невероятно мощный удар: я увидел, как кончик копья вылезает из груди сквозь кольчугу. Бородач открыл рот, явив беззубую пасть, из которой пузырясь хлынула кровь.
— Прости, господин, он тоже в пленники не годится, — сообщил Берг, обнажая меч. — Попробую еще.
— Господин! — прокричал Финан, и я увидел, как он махнул мечом на восток — с полдюжины врагов галопом удирали прочь.
— Эти-то мне и нужны, — крикнул я Бергу.
Эта шестерка мчалась на отличных конях, у одного воина — превосходный шлем на голове, увенчанный плюмажем из черного конского хвоста, у второго сбруя пылала золотом, но сильнее всего предводителей выдавал знаменосец — он обернулся, заметил нас и в отчаянии отбросил огромное знамя с громоздким древком и фальшивой эмблемой.
Позади меня враги бросали щиты и поднимали руки, показывая, что не желают больше сражаться. Спутники Брунульфа, похоже, оказались в безопасности и сгрудились вокруг своего флага, пока мой сын сгонял в кучу пленников, крича, чтобы спешивались и бросали мечи. Значит, пленники у нас есть, но не те, что мне нужны, и я пришпорил Тинтрига. Сейчас это состязание лошадей, и у той шестерки преимущество раннего старта, зато трое моих людей верхом на небольших легких жеребцах, которых мы использовали для разведки. Эти лошади намного быстрее огромных зверюг вроде Тинтрига, а два всадника даже прихватили копья.
Они мчались бок о бок с беглецами, а затем один из моих, Свитун, резко ускорился и вонзил копьё, но не во всадника, а в ноги первой лошади. Та резко заржала от боли и рухнула, молотя ногами, потом покатилась с пронзительным визгом и придавила сброшенного всадника, скользя по траве. В первую лошадь врезалась вторая и тоже упала, остальные всадники отчаянно натягивали поводья, чтобы избежать этой свалки, и мои люди оказались совсем близко.
Воин с плюмажем из черного конского хвоста заставил своего коня перепрыгнуть через упавших и озирался в поисках пути к отступлению, но тут его настиг Берг и дернул за плюмаж, всадник завалился навзничь и почти выпал из седла. Берг схватил его за руку, рванул еще раз, и на этот раз тот свалился с коня. Шлем, сбитый с головы первым рывком Берга, слетел и покатился прочь по траве, но у врага еще оставался меч, и он с ревом встал и замахнулся на коня Берга, но молодой норвежец оказался уже слишком далеко, и его противник повернулся к следующему всаднику.
Ко мне.
И тут я понял, почему двумя днями ранее двое откололись от числа переговорщиков и вернулись в форт, лишь бы не встречаться с нами. Видимо, они узнали меня, и понимали, что я тоже узнаю их, не просто узнаю, но и почую тошнотворный душок предательства — готовясь выпустить кишки Тинтригу тяжелым мечом, со мной сошелся Брайс.
Когда-то у меня был воин по имени Брайс — подлый мелкий ублюдок, который в итоге погиб под мечом датчанина во время захвата Честера. Может, имя делает человека подлым, потому что Брайс, стоящий сейчас передо мной, это еще одно злобное создание. Рыжеволосый и седобородый воин, что неоднократно сражался за своего господина Этельхельма. Человек, которого тот всегда выбирал для грязной работёнки. Именно Брайса послали в Сирренсестр схватить Этельстана, и Этельстан точно бы погиб, если бы мы этому не помешали. Теперь Брайсу доверили разжечь войну, и он снова провалил задание.
Брайс яростно взревел и нацелился Тинтригу в брюхо. Мне пришлось развернуть жеребца, умышленно обернувшись к противнику левой стороной — без меча. Он это увидел и снова сделал выпад, надеясь выпустить Тинтригу кишки, но я отразил мощный удар левым стременем: клинок рассек кожу сапога и наткнулся на одну из скрытых железных пластин. Он все-таки меня ранил, но и вполовину не так сильно, как я повредил черепушку Брайса, двинув по ней железным краем щита. От удара Брайс свалился на землю. Я понадеялся, что не прибил скотину, потому что это удовольствие должно обождать.
— Мне его прикончить? — Кеттил, один из моих датчан, заметил, что Брайс еще шевелится.
— Нет, он пленник! Убей лучше коня, — я указал на лошадь, сбитую копьём Свитуна, ковылявшую с перебитой ногой.
Кеттил спешился, взял топор Фолкбальда и сделал, что требовалось. Все шестеро беглецов смирились и теперь стали пленниками.
Фолкбальд, один из моих гигантов-фризов, держал высокого пленника за загривок, или, скорее, за кольчужный капюшон, волоча его по земле, забрызганной кровью убитой лошади.
— Говорит, что священник, — жизнерадостно сообщил мне Фолкбальд.
Он бросил свою ношу, и я узнал отца Херефрита в кольчуге поверх рясы. Священник зыркнул на меня, но промолчал.
Я улыбнулся и спешился, передав поводья Рорику, который подхватил огромный флаг с красным топором. Я вложил в ножны Вздох Змея и бросил щит на траву.
— Итак, — обратился я к отцу Херефриту, — ты один из духовников короля Эдуарда?
Тот по-прежнему молчал.
— Или ты ручной колдун олдермена Этельхельма? Вот этот придурок, — я указал на Брайса, распластавшегося на траве, — человек Этельхельма. Здоровенный болван. Хорош для того, чтобы убивать и калечить, просто талант, если нужно кого-то избить или насадить на копьё, но у него мозги улитки. Лорд Этельхельм всегда посылает какого-нибудь умника вместе с ним, чтобы указывал Брайсу, кого бить, а кого — нет. Вот потому он и послал тебя.
Отец Херефрит свирепо взглянул на меня, одним из тех взглядов, что способны убивать.
Я снова улыбнулся.
— А лорд Этельхельм приказал тебе спровоцировать войну. Он жаждал услышать, что на тебя напали люди короля Сигтрюгра. Вот почему ты оскорблял меня два дня назад. Ты хотел, чтобы я тебя ударил. Одного раза хватило бы! А потом ты мог спокойно ускакать домой и наблеять лорду Этельхельму, что я нарушил перемирие, наподдав тебе. Что я напал первым! Ты же этого добивался, да?
На его лице не дрогнул не один мускул. Священник молчал. Мухи садились на голову дохлой лошади.
— Но не вышло, — продолжил я, — поэтому тебе пришлось изобразить воинов короля Сигтрюгра. Ты изначально намеревался так и сделать, разумеется, потому и притащил сюда щиты с намалеванным красным топором, но, видимо, надеялся, что этот обман не потребуется? Но потребовался... Однако и это не удалось, — я поднял правую руку и дотронулся рукой в перчатке до шрама на его щеке. Херефрит вздрогнул. — Этот шрам не получить, служа мессы, или кто-то из мальчишек хора оказал тебе сопротивление?
Священник, продолжая молчать, попятился, чтобы уклониться от моего прикосновения. У него на поясе болтались пустые ножны, а значит, он нарушил церковные правила, взяв в руки меч.
— Ты точно священник? — спросил я. — Или только притворяешься?
— Я священник, — прорычал он.
— Но стал им недавно. Раньше ты наверняка был воином.
— Я все еще воин! — он плюнул в меня.
— Один из воинов Этельхельма? — спросил я с неподдельным интересом.
— Я служил лорду Этельхельму, пока Господь не сообщил мне, что как слуга церкви я достигну большего.
— Твой бог наврал тебе с три короба! — я указал на меч, отличный клинок, лежащий в траве. — Ты был воином, так что я дам тебе этот меч, и можешь сразиться со мной. — Священник не ответил, даже бровью не повел. — Разве не этого хочет твой бог? Не моей смерти? Я же дьявольский выпердыш, задница сатаны, как там ты меня называл? Ах да, и убийца священников! И вот этим я горжусь.
Когда я шагнул к нему, Херефрит лишь с ненавистью посмотрел на меня.
— А еще ты сказал, что я женат на саксонской шлюхе, и за это, святоша, я дам тебе то, что ты хочешь — повод. Это тебе за мою саксонскую жену, — я ударил его по щеке, которой касался раньше, и он не просто вздрогнул, а упал навзничь, его лицо обагрилось кровью. — Только вот повод этот несколько запоздал. Ты будешь сражаться? Это единственная война, что ты получишь.
Он встал и пошел на меня, но я снова его ударил. На этот раз по зубам и достаточно сильно — заныли костяшки пальцев, и я почувствовал, как крошатся зубы. Священник снова упал, и я пнул его ногой в челюсть.
— А это тебе от Эдит, — пояснил я.
Финан наблюдал за этим с седла и притворно вскрикнул, как будто я ударил его, а не отца Херефрита.
— Не очень-то разумно с твоей стороны, — произнес он и скривился, когда священник выплюнул зуб и сгусток крови. — Ему в воскресенье нужно читать проповедь.
— Надо же, не подумал об этом.
— У нас гости, — произнес Финан, кивая в сторону юга.
Поток всадников изливался из форта. Брунульф поехал перехватить их, поэтому я предоставил отца Херефрита заботе Фолкбальда, снова взобрался в седло и поехал им навстречу.
Когда жаждущие битвы молодые воины из форта оглядывались в поисках врагов, возникло некоторое замешательство, но Брунульф крикнул им, чтобы убрали оружие, и направился ко мне. Он был серьезен, смущен и бледен. Я придержал Тинтрига и подождал, пока подъедет Брунульф, а потом посмотрел на небо.
— Рад, что дождь задерживается, — сказал я, когда тот поравнялся со мной.
— Лорд Утред… — начал он, и, похоже, не знал, что к этому добавить.
— В молодости меня никогда не беспокоил дождь, — продолжил я, — но с годами... Ты слишком юн, чтобы это понять, — последние слова я адресовал отцу Стефану, молодому священнику, сопровождавшего Брунульфа, когда внезапно мирное пастбище превратилось в поле битвы. — Наверное, — продолжил я в его сторону, — вы ехали сообщить мне, что отказываетесь платить таможенные подати королю Сигтрюгру?
Отец Стефан взглянул на Брайса, который поднялся на ноги. Кровь струилась по его голове, окрашивая алым впалые щеки и седую бороду. Раны в голову всегда обильно кровоточат. Стефан перекрестился и кивнул мне.
— Именно так, господин.
— Я и не ожидал, что ты мне заплатишь, — я обернулся к Брунульфу. — Так что тебе стоит меня поблагодарить.
— Я знаю, господин, я знаю.
Брунульф был бледен: он только начал понимать, как близко сегодня разминулся со смертью. Он посмотрел мне за спину, и я повернулся в седле и увидел, что отец Херефрит топает в нашу сторону. Рот священника превратился в мешанину из крови и плоти.
— Кому ты служишь? — спросил я Брунульфа.
— Королю Эдуарду, — ответил он, поглядев на отца Херефрита.
— И тебя послал Эдуард?
— Он... — начал Брунульф, но похоже, не знал, что сказать.
— На меня смотри! — рявкнул я, уставившись на него. — Тебя послал король Эдуард?
— Да, господин.
— Он послал тебя, чтобы начать войну?
— Он велел нам делать то, что прикажет олдермен Этельхельм.
— Он сам тебе это сказал?
Брунульф покачал головой.
— Приказ привезли из Винтанкестера.
— Кто? Отец Херефрит? — догадался я.
— Да, господин.
— Это был письменный приказ?
Он кивнул.
— Он еще у тебя?
— Отец Херефрит... — начал он.
— Его уничтожил? — предположил я.
Брунульф глянул на отца Стефана в поисках помощи, но тот не ответил.
— Не знаю, господин. Он показал приказ мне, а потом... — он пожал плечами.
— А потом уничтожил, — закончил я. — А вчера Херефрит, Брайс и их люди уехали на юг. Что они тебе сказали?
— Что едут за подкреплением, господин.
— Но велели верить мне, что я не нападу? Велели встретиться у камня?
— Да, господин, но они сказали, как только ты услышишь, что мы не отступим, так тут же осадишь форт, и потому они поедут на юг за подкреплением.
Сейчас на пастбище находилось по меньшей мере две сотни воинов Брунульфа, большинство верхом, и все озадаченные. Они толпились за спиной Брунульфа, кто-то пялился на брошенные щиты с красными топорами, другие признали мою эмблему — волчью голову. Мы были врагами, и я слышал ропот саксов. Я вынудил их заткнуться.
— Вас прислали сюда, — крикнул я, — на убой! Кому-то понадобился предлог для начала войны, и вы стали этим предлогом! Эти люди вас предали, — я показал на Брайса и отца Херефрита. — Он правда священник? — спросил я отца Стефана.
— Да, господин.
— Их прислали, чтобы убить вашего предводителя! Убить его и многих саксов, если получится! А потом обвинить в этом меня! Но... — я прервался, оглядел встревоженные лица и понял, что многие из них наверняка когда-либо дрались под моим командованием. — Но, — продолжил я, — Нортумбрия и Мерсия заключили мир, и ваш король Эдуард не желает его нарушать. Вы не сделали ничего плохого! Вас просто привели сюда и обманули. В прошлом кое-кто из вас сражался вместе со мной, и вы знаете, что я вам не лгу!
Это не было правдой, потому что мы всегда лжем воинам перед битвой, обещаем, что их ждет победа, даже когда боимся поражения, но сказав им, что мне можно доверять, я говорил воинам Брунульфа то, что они хотели услышать, и раздался одобрительный гул. Один воин даже прокричал, что охотно будет драться вместе со мной снова.
— И теперь, — продолжил я, — вы вернетесь на юг. На вас никто не нападет. Вы заберете свое оружие и уйдете с миром! И сегодня же!
Я взглянул на Брунульфа, и тот кивнул, я
отвел его в сторонку.
— Скажи своим людям, что они поедут на юг, в Геваск, и проведут там три дня. Знаешь, где это?
— Знаю, господин.
Я подумывал забрать у них лошадей, чтобы замедлить их передвижение, но их было в три раза больше нас, и если кто-нибудь решил бы оказать сопротивление, я бы проиграл последующий спор.
— Ты пойдешь со мной, — сказал я Брунульфу и увидел, что он уже готов возмутиться. — Ты обязан мне жизнью, — резко бросил я, — так что можешь подарить мне три или четыре дня этой жизни в знак благодарности. И отец Стефан тоже.
Брунульф криво улыбнулся, неохотно выразив согласие.
— Как скажешь, господин.
— А кто второй по старшинству?
— Хедда, — он кивнул в сторону воина постарше.
— Он будет отвечать за пленников, — я указал на остатки войска Брайса, — и поедет в Геваск. Скажи, что мы присоединимся к нему где-то через неделю.
— Почему Геваск?
— Потому что это далеко от Ледекестра, — сказал я, — а я не хочу, чтобы лорд Этельхельм узнал о том, что здесь произошло. Пока я сам ему не скажу.
— Думаешь, лорд Этельхельм в Ледекестре? — его голос звучал встревоженно.
— Я слышал, что король Сигтрюгр встречается с леди Этельфлед с Ледекестре. Этельхельм наверняка где-то рядом. Он захочет удостовериться, что их переговоры провалились.
Значит, мы поскачем в Ледекестр.
А потом я отправлюсь домой.
В Беббанбург.
Хедда повёл побеждённых воинов на юг, а мы поскакали на восток, к Линдкольну, где я по-быстрому поговорил с дочерью.
— Можешь возвращаться в Эофервик, — сказал я ей, — войны не будет. В этом году не будет.
— Правда? А что ты сделал?
— Прикончил парочку западных саксов, — ответил я, а потом объяснил, что случилось, пока она не успела разорвать меня в клочья. — Так что в этом году они не нападут, — закончил я.
— Значит, в следующем? — спросила Стиорра.
— Возможно, — мрачно ответил я.
Мы стояли на высокой террасе римской постройки, глядя на грозовые тучи, надвигающиеся с северной стороны. Вдалеке над полями виднелись широкие серые полосы, там уже лил дождь.
— Мне надо идти, — сказал я дочери, — я должен добраться до Этельхельма раньше, чем он нанесёт ответный удар.
— А что ты станешь делать в случае войны? — спросила Стиорра, подразумевая — как мне удастся примирить любовь к ней с присягой Этельфлед.
— Драться, — коротко сказал я, — я надеюсь поселиться во Фризии и еще долго прожить.
— Во Фризии?
— Беббанбург для меня потерян, — ответил я. Не знаю, поверила ли она мне, но если и Стиорра станет распространять эту сплетню, вреда это не причинит.
Мы ехали на юг по старой римской дороге, что вела в Ледекестр, но спустя пару миль повстречали торговца, который двигался на север и сообщил, что великие лорды саксонских земель собрались в Годмандкестре. Торговец был датчанином, мрачный тип по имени Арвид, занимавшийся железной рудой.
— Грядет война, господин, — поведал он мне.
— А когда было по-другому?
— Армия саксов стоит в Хунтандуне. Там их король!
— Эдуард!
— Его так зовут? И там же его сестра.
— А король Сигтрюгр?
Арвид ухмыльнулся.
— А что ему остается? — Арвид ухмыльнулся, — воинов у него мало. Все что он может, так это пасть на колени и молить о пощаде.
— Он воин, — возразил я.
— Воин! — усмехнулся Арвид. — Заключил мир с женщиной. А теперь приходится мириться с её братом. Хотя ярл Турферт уже смирился! Сдал Хунтандун и принял крещение.
Турферт — один из датских лордов, отказавшихся присягать на верность Сигтрюгру. Он владел огромными фермами на границе земель датчан и саксов. Если войска западных саксов двинутся на север, владения Турферта падут первыми, но если Арвид прав — Турферт спас свою собственность, уступив бург в Хунтандуне, крестившись и присягнув на верность Эдуарду.
Турферт никогда не был великим воином, но его уступка Эдуарду несомненно означала, что за ним последуют другие датские ярлы юга Нортумбрии, облегчая нападение на Сигтрюгра. Теперь моего зятя спасал только шаткий мирный договор с Этельфлед, договор, который вознамерился разрушить олдермен Этельхельм.
Итак, мы поспешно ушли на юг, уже не в сторону Ледекестра, а по более широкой римской дороге, что вела к Лундену. Бург в Хунтандуне охранял переправу через Юз, это был бастион, всегда защищавший южные рубежи Нортумбрии. Теперь он потерян, отдан войскам Эдуарда. Я коснулся молота на своей шее и подумал — неужто старые боги трусливо сдались пригвожденному? И им всё равно?
Я подумал, что саксы с их фанатичной верой всё ближе подбираются к Эофервику, к захвату Нортумбрии, и однажды старая вера исчезнет, а жрецы пригвождённого бога снесут святилища язычников. Я видел, как саксы потерпели поражение и цеплялись за жизнь в вонючих болотах, как потом дали отпор, и вот теперь великая мечта о единой стране, Инглаланде, становилась реальностью. Рано или поздно перемирию Сигтрюгра придёт конец, Уэссекс нападет, а что потом? Эофервик не устоит. Его стены крепки и хорошо обороняются, но если армия захватчиков не побоится потерь, то нападет в нескольких местах и, в итоге переберется через валы и войдет с мечами в перепуганный до смерти город. Христиане станут веселиться, а тем из нас, кто почитает старых богов, придётся убраться прочь.
Если мы хотим устоять перед атакой христиан, цена их победы должна быть слишком велика. Вот почему я так хотел вернуть Беббанбург — захват этой крепости обойдётся безумно дорого. И Константин там пока не слишком-то преуспел. Его единственная надежда — взять крепость измором, но на это потребуются многие месяцы. Если же он попытается напасть, для его шотландских воинов есть только один узкий проход, и они в нем погибнут. Их тела будут валяться у крепостных стен, рвы — вонять от их крови, вороны станут пировать на их внутренностях, на холмах королевства Константина зарыдают вдовы, а выбеленные кости воинов Альбы останутся предупреждением для новых захватчиков.
А Фризия? Мы торопливо двигались к югу, и я размышлял, как далеко продвинулся пригвожденный бог по земле. Я слышал, что за морем есть какие-то народы, поклоняющиеся Тору и Одину, и когда-то очень хотел уйти туда, построить своё королевство рядом с серым морем, стать в нём господином. Но потерять Беббанбург? Отказаться от мечты? Никогда.
Прежде чем мы оставили Линдкольн, я послал Берга и его товарищей на север, к Эофервику. Я дал молодому норвежцу кошелёк с золотом и ещё раз повторил, чего от него хочу. Я заставил воинов соскрести волчьи головы со щитов, чтобы никто не знал, что они служат мне.
— Но как же мои щёки! — обеспокоился Берг. — Ведь я ношу на лице твой символ, господин!
— Это пустяки, — сказал я и не стал дразнить его, заявляя, что эти чернильные кляксы больше похожи на пьяных свиней, чем на свирепых волков. — Давай рискнём.
— Как скажешь, господин, — ответил он, по-прежнему обеспокоенно.
— Закрой волосами, — предложил я, — пусть свисают на лицо.
— Отличная мысль! Но... — он внезапно осекся, поражённый догадкой.
— Но?
— А как же та девушка, дочь Оллы? Ей это не покажется странным?
Куда менее странным, чем свиньи на щеках, подумал я, но снова пощадил его.
— Девушек такие вещи не волнуют, — заверил я, — главное, чтобы от тебя не сильно смердело. Вот насчёт этого они до странности привередливы. А теперь иди. Ступай! Купи три корабля и жди в Эофервике вестей.
Он поскакал на север, а мы направились на юг, забрав с собой Брунульфа, отца Херефрита и Брайса. Брайсу и священнику связали руки и накинули верёвку на шею, а концы верёвок держали в руках мои люди. Большую часть пути Брайс лишь злобно озирался, а отец Херефрит, зная, как много среди моих воинов христиан, грозил им карами пригвождённого бога, если его не освободят.
— Ваши дети родятся мёртвыми! — кричал он в первый день пути. — А жёны сгниют, как тухлое мясо! Всемогущий Бог проклянёт вас! Ваша кожа покроется гнойными язвами, вы будете дристать кровавым поносом, а члены отсохнут!
Он продолжал выкрикивать подобные угрозы, пока я не повернул назад и не подъехал к нему. Он не обратил на меня внимания, только с ненавистью уставился вперёд, на дорогу. Верёвку, обвивавшую его шею, держал Гербрухт, добрый христианин.
— Он слишком много болтает, господин.
— Завидую ему, — сказал я.
— Чему, господин?
— Большинству из нас приходится снимать штаны чтобы испражняться.
Гербрухт засмеялся. Херефрит только зыркнул с ещё большей злобой.
— Сколько у тебя осталось зубов? — спросил я. Как я и ожидал, Херефрит не ответил. — Гербрухт, у тебя есть клещи?
— Конечно, господин, — он похлопал по седельной сумке.
Многие воины таскали с собой клещи на случай, если потребуется снять подкову.
— Игла? Нить?
— У меня нет, но у Годрика они всегда с собой, да и у Кеттила.
— Отлично! — я глянул на Херефрита. — Если не заткнешь свою грязную пасть, — пригрозил я, — то я возьму у Гербрухта клещи и вырву тебе все оставшиеся зубы, а потом зашью рот, — ухмыльнулся я.
Угрозы прекратились.
Отец Стефан несколько встревожился, я подумал, что от моей жестокости, но потом, оказавшись поодаль от насупившегося отца Херефрита, он меня удивил:
— Святой Аполлонии зашили рот, господин.
— Хочешь сказать, что я превращу этого ублюдка в мученика?
— Не знаю, правдива ли эта история, — продолжил Стефан, — говорят, что ей лишь зубы вырвали, но если болит зуб, господин, следует обратиться с молитвой именно к ней.
— Я запомню.
— Но она не выражалась, как отец Херефрит, и потому не думаю, что он станет святым, — Стефан перекрестился. — Наш Бог вовсе не жесток, господин.
— Мне он кажется именно таким, — холодно ответил я.
— Некоторые его последователи таковы, а это совсем не одно и то же.
У меня не было желания вступать в теологический спор.
— Скажи мне, отче, Херефрит и в самом деле духовник короля Эдуарда?
— Нет, господин, он духовник королевы Эльфлед, — юный священник пожал плечами, — но это, мне кажется, то же самое.
Я насмешливо фыркнул. Западные саксы никогда не одаривали подобной честью королевских жен и не называли их королевами. Не знаю почему. Видимо, дочь Этельхельма просто присвоила себе этот титул, конечно, не без подсказки со стороны отца.
— Это не то же самое, — ответил я, — если слухи о Эдуарде и Эльфлед верны.
— Слухи, господин?
— Что у них разлад. Что они друг с другом даже не разговаривают.
— Я не знаю, господин, — Стефан покраснел: он просто не хотел сплетничать, — но в любом браке есть свои трудности, разве нет, господин?
— И свои радости.
— Хвала Господу.
Меня позабавило, как тепло он это произнес.
— Так ты женат?
— Был, господин, но лишь пару недель. Она умерла от лихорадки. Но она была такой чудесной.
Мы остановились на расстоянии однодневного перехода от Хунтандуна. Я призвал к себе двух своих саксонских воинов, Эадрика и Кенвульфа, и послал вперёд, снабдив щитами, отобранными у людей Брайса. Не тех, кто устроил засаду на Брунульфа, а двоих оставшихся в форте, щиты с изображением оленя в прыжке. На знамени, исчезнувшем с крепостной стены в день моего приезда в Хорнекастр, был тот же символ — эмблема Этельхельма. Брайс узнал меня в тот день, вот почему он и его товарищ развернулись и убрали флаг. Может, он и тупой как бык, но ему хватило ума понять, что я почуял бы беду, увидев эмблему Этельхельма.
— Найди в Хунтандуне самый большой трактир, — велел я Эадрику, — и можешь там напиться.
Я дал ему денег.
— Просто напиться, господин? — заулыбался он.
— Если тебя остановят при входе в город, — сказал я, — говори, что ты человек Этельхельма.
— А если нас станут расспрашивать?
Я отдал ему свою золотую цепь, только сначала снял с нее молот.
— Скажешь, чтобы не лезли не в свои дела.
Цепь должна была показать, что он — человек, облечённый властью, куда выше рангом, чем любой стражник у ворот Хунтандуна.
— А когда мы туда попадём, мы просто должны пить, господин? — снова спросил Эадрик.
— Не совсем так, — ответил я и объяснил, чего хочу, и Эадрик, который был далеко не глуп, рассмеялся.
А на следующий день мы отправились вслед за ним, на юг.
Мы не доехали до Хунтандуна, да и не собирались. В нескольких милях севернее города, на пастбище с восточной стороны от дороги, мы увидели множество пасущихся лошадей. За ними виднелись грязно-белые крыши шатров. Над шатрами развевались на порывистом ветру пёстрые флаги. Я увидел дракона Уэссекса, флаг Этельфлед с нелепым гусем, знамя Этельхельма со скачущим оленем. Там были флаги с изображениями святых, флаги с намалеванным крестом, со святыми и крестом вместе, и среди них затерялось знамя Сигтрюгра с красным топором. Здесь, а не в только что сдавшемся Хунтандуне, а в шатрах, возведённых вокруг крепкого фермерского дома, собирались на встречу лорды. Наше приближение заметил запыхавшийся распорядитель и замахал руками, указывая в сторону пастбища.
— Кто вы? — выкрикнул он.
— Люди Сигтрюгра, — ответил я.
Мы несли не мой флаг, а знамя с красным топором, которое Херефрит и Брайс использовали в засаде, чтобы обмануть Брунульфа.
Распорядитель плюнул.
— Мы больше не ждем никаких датчан, — сказал он, не скрывая отвращения.
— Вы нас никогда не ждёте, — ответил я, — потому во время битвы при виде нас обделываетесь.
Он моргнул, я улыбнулся в ответ. Он отступил на шаг назад и махнул на ближайшее пастбище.
— Оставьте лошадей там, — теперь он явно забеспокоился, — и чтобы никто из вас не носил оружия, ни один.
— Даже саксы? — спросил я.
— Только стражники из личной охраны короля, — ответил он, — и больше никто.
Большую часть своих воинов я оставил охранять наших лошадей, а также мечи, копья, топоры и короткие мечи - саксы, от которых пришлось избавиться. Я взял с собой Финана, Брунульфа, моего сына, двух пленных и отправился к фермерской усадьбе. Между шатрами на огне готовили пищу, клубы густого дыма поднимались вверх. На вертеле над костром жарили целого быка, два полуголых раба крутили вертел, а мальчишки подбрасывали свежие поленья в ревущее пламя. Огромный, ростом почти с Гербрухта человек катил бочку к ближнему шатру.
— Эль, — выкрикнул он, — эль, уступите дорогу!
Он увидел, что бочка катится прямо на меня, и попытался её остановить.
— Стой! — крикнул он. — Прости, господин!
Я вовремя отскочил в сторону.
Возле огромного амбара меня ждали Эадрик и Кенвульф. Увидев меня, Эадрик с облегчением улыбнулся, а когда я приблизился, протянул мою золотую цепь.
— Короля Сигтрюгра привязали к козлам, господин, и теперь рвут на части, кусок за куском.
— Плохо дело, да? — я снова надел на шею цепь. — Значит, получилось?
— Отлично получилось, господин. Может, даже слишком хорошо, — он расплылся в улыбке.
— Слишком хорошо?
— Завтра они собираются выступить на север, господин. Только никак не решат, кому достанется удовольствие тебя прикончить, и каким способом.
Я засмеялся.
— Значит, их ждёт разочарование.
Я посылал Эадрика и Кенвульфа разнести в Хунтандуне слух, что предательская уловка Этельхельма удалась. Они рассказали байку о моей измене, о том, как я напал на Брунульфа и его людей, как пренебрёг флагом парламентёров и убил священников и воинов. Очевидно, слух сделал свое дело. Несомненно, Этельхельм гадал, откуда пришла эта весть и почему ничего не слышно от его людей, отправленных на север, чтобы начать войну. Наверняка теперь он доволен, получив, что хотел.
Но это ненадолго.
Встреча лордов проходила в огромном амбаре, внушительном строении, больше многих пиршественных залов.
— Кто владеет этим амбаром? — спросил я стоявшего у одной из высоких дверей стражника с эмблемой Уэссекса и копьём в руке. Несомненно, один из воинов личной стражи Эдуарда.
— Ярл Турферт, — ответил тот, осматривая нас, чтобы убедиться, что ни у кого нет оружия, — а теперь мы владеем им самим.
Стражник не пытался нас остановить. Я говорил с ним на его языке, и хотя мой плащ был бедным и поношенным, на моей шее висела золотая цепь, знак лорда. Кроме того, я немолод, и волосы у меня седые. Так что он признал и мой титул, и моё право присутствовать на встрече, хотя слегка нахмурился, увидев Брайса и Херефрита со связанными руками.
— Воры, — коротко пояснил я, — заслуживающие королевского правосудия.
Я взглянул на Гербрухта.
— Если кто-нибудь из этих гнид заговорит, — сказал я, — можешь откусить ему яйца.
Он оскалил темные зубы.
— С удовольствием, господин, — оскалил темные зубы здоровяк.
Мы пробрались в заднюю часть амбара, и я накинул капюшон потрёпанного плаща, скрыв лицо. После яркого дневного света внутри амбара, оказалось сумрачно, свет проникал туда только через два больших дверных проёма. Внутри собралось не меньше ста пятидесяти человек. Мы остановились позади этой толпы, глядя на грубо сколоченный помост в дальнем конце амбара. Высоко на стене над помостом висели четыре флага — дракон Уэссекса, гусь Этельфлед, белое знамя с красным крестом и флаг Сигтрюгра с красным топором, гораздо меньшего размера, по сравнению с остальными.
На помосте под знамёнами стояли шесть кресел, задрапированных тканью для пущей важности. Сигтрюгр сидел слева, в самом дальнем, выглядел растерянным и мрачным. Ещё один норвежец — я решил, что он норвежец из-за его длинных волос и татуировок на щеках — сидел дальше всех справа, должно быть, это ярл Турферт, безропотно сдавший свои земли западным саксам. Он беспокойно ёрзал в кресле.
Король Эдуард Уэссекский сидел в одном из трёх кресел, возвышающихся над другими благодаря стопке досок. Его лицо заострилось, и, к своему удивлению, я увидел седину на его висках. Слева от него, в кресле чуть пониже, разместилась его сестра Этельфлед. Меня поразил её вид — лицо, когда-то такое красивое, осунулось, кожа бледна как пергамент, губы сжаты, словно она пытается справиться с болью, взгляд понурый, как и у Сигтрюгра.
Третье из приподнятых кресел, по правую руку от Эдуарда, занимал неприятного вида мальчишка лет тринадцати-четырнадцати, с лунообразным лицом и злыми глазами, в золотом обруче на всклокоченных каштановых волосах. Он развалился в кресле, с презрением глядя на толпу перед собой. Я никогда прежде его не видел, но понял, что это Эльфверд, сын Эдуарда и внук олдермена Этельхельма.
Этельхельм, важный, обманчиво-добродушный, сидел рядом с мальчиком, лицо его сейчас казалось суровым. Он крепко сжимал рукой подлокотник и чуть наклонился вперёд, внимательно слушая речь епископа Вульфхеда. Речь больше походила на проповедь, словам епископа горячо внимал ряд священников и кучка воинов в кольчугах, стоявших на помосте, за шестью тронами. Из сидящих в креслах одобрял речь только Этельхельм. Он постукивал рукой по подлокотнику и кивал, хотя и с грустным видом, словно его огорчали эти слова.
На самом же деле он не мог не радоваться.
— Всякое разделившееся царство падет! — вопил епископ. — Это слова Христа! Кто здесь усомнился, что земли на севере — земли саксов! Завоёванные ценой саксонской крови!
— Думаю, он вещает уже не меньше часа, — проворчал Эадрик, — может, и дольше.
— Это он только начал, — сказал я.
Человек, стоявший впереди, шикнул на меня, но я огрызнулся в ответ, и он быстро отвернулся.
Я помнил Вульфхеда, моего старого врага. Он считался епископом Херефорда, но предпочитал проводить время там, где по делам мог оказаться король Уэссекса — потому, что хоть Вульфхед и вещал о силах небесных, желал он только земного могущества. Он хотел земли, денег и власти, и значительно в этом преуспел, направив весь свой утончённый и не знающий жалости ум на удовлетворение собственного честолюбия. Выглядел он весьма впечатляюще — высокий, суровый, с крючковатым носом и глубоко посаженными чёрными глазами под широкими седыми бровями. Он казался грозным, но имел одну слабость — пристрастие к шлюхам. Я не мог осуждать его за это, ибо и сам любил шлюх, но в отличие от меня Вульфхед притворялся безупречным и безгрешным.
Епископ остановился, чтобы отхлебнуть вина или эля, и шестеро в креслах зашевелились, разминая затекшие конечности. Эдуард что-то шептал на ухо сестре, та устало кивала, а её племянник Эльфверд зевал. Когда епископ продолжил речь, мальчишка вздрогнул.
— Не сомневаюсь, — вещал священник, — что леди Этельфлед заключила мир с королем Сигтрюгром лишь из христианских побуждений, милосердных побуждений, горячо надеясь, что свет Христа озарит темную языческую душу и приведет ее к благодати Спасителя нашего!
— Да, да, именно так, — вставил Этельхельм.
— Вот скользкая сволочь, — буркнул я.
— Но откуда ей было знать, — вопросил епископ, — как кто-либо вообще мог знать, какое вероломство таится в душе лорда Утреда? Какую ненависть питает он к нам, детям божьим! — Епископ сделал паузу, потом, казалось, горестно всхлипнул. — Брунульф, — выкрикнул он, — этот великий воин Христов, мёртв!
Священник позади него зарыдал, а Этельхельм покачал головой.
— Отец Херефрит! — ещё громче вскричал епископ. — Этот мученик Божий мёртв!
Может, стражник и решил, что разоружил нас, но я припрятал нож, и теперь вытащил его и им ткнул Херефрита в зад через одежду.
— Одно слово, — прошептал я, — только одно, и ты - покойник
Он испуганно вздрогнул.
— Наши верные люди, — в голосе епископа всё ещё слышались рыдания, — убиты язычником! Жестоко, зверски убиты! И теперь пора! — Он заговорил громче. — Давно пора нам покарать этого язычника, изгнать его с нашей земли!
— Аминь, — кивнул Этельхельм, — аминь.
— Хвала Господу, — воззвал один из священников.
— Слушайте! — выкрикнул епископ. — Услышьте слова пророка Иезекииля!
— На кой нам это? — пробурчал Финан.
— Я сделаю их одним народом! — громогласно вещал епископ. — И один царь будет царем у всех их, и не будут более двумя народами, и уже не будут вперед разделяться на два царства! Вы слышали? Бог обещал объединить нас в один народ, с одним королём! — Он обратил свирепый взгляд на Сигтрюгра. — Ты, король, — прорычал он, умудрившись придать последнему слову презрительный тон, — ты сегодня нас покинешь. Завтра истекает срок перемирия, и завтра войска короля Эдуарда двинутся на север! На север пойдёт войско Бога! Войско нашей веры! Пойдёт, чтобы отомстить за смерть Брунульфа и отца Херефрита! Армия самого воскресшего Христа, во главе с нашим королём и лордом Этельхельмом!
Король Эдуард чуть нахмурился, думаю, оскорблённый тем, что Этельхельма поставили на один уровень с ним, но не стал противоречить епископу.
— И с этой могучей силой, — продолжил Вульфхед, — пойдёт вперёд войско Мерсии! Принц Этельстан поведёт наших воинов!
Теперь настал мой черёд хмуриться. Командование армией Мерсии передаётся Этельстану? Я одобрял это, но знал, что Этельхельм мечтал убить Этельстана и тем расчистить дорогу к трону для своего внука. И вот теперь Этельстана посылают в Нортумбрию вместе с человеком, жаждущим его смерти? Я удивлялся, почему Этельстан не сидит на троне, как его сводный брат Эльфверд, а потом увидел его среди воинов, стоявших вместе со священниками позади шести кресел. Думаю, это имело значение. Пусть Этельстан и старший сын, он не удостоился той же чести, что угрюмый толстячок Эльфверд.
— Это будет единая армия саксов, — восторженно провозглашал Вульфхед, — армия Инглаланда, армия Христа! — голос епископа становился всё громче. — Армия, что отомстит за наших мучеников и навеки прославит церковь! Армия, что соберёт воедино саксонский народ под властью короля!
— Готов? — спросил я Финана.
Тот ухмыльнулся.
— Язычник Утред навлек на себя гнев Божий, — вопил епископ, брызжа слюной и воздев руки к потолочным балкам. — Миру конец, его разрушил Утред своим жестоким обманом, своей ненасытной жаждой крови, предав всё, что нам дорого, напав на нашу честь, нашу веру, нашу преданность Господу и наше стремление к миру! Это сделали не мы! Это он, и мы дадим ему то, чего он так страстно желает!
Раздались крики одобрения. Сигтрюгр и Этельфлед выглядели растерянными, Эдуард хмурился, а Этельхельм качал головой с таким видом, будто убит горем, хотя добился своего.
Епископ подождал, пока толпа затихнет.
— И чего же Господь желает от нас? — взвыл он. — Чего он хочет от вас?
— Он хочет, чтобы ты перестал блевать дерьмом, старый развратник, — гаркнул я, прервав молчание, последовавшее за этими двумя вопросами.
И начал проталкиваться вперед.

Глава 4 

Я откинул капюшон, сбросил с плеч поношенный плащ, и стал протискиваться сквозь толпу. Финан держался сразу за моей спиной. Как только меня узнали, послышались оханье и шепот, а потом возмущенные выкрики. Но не вся толпа была злобной. Кое-кто ухмылялся, предвкушая интересное зрелище, а несколько человек громко меня поприветствовали. Епископ Вульфхед пораженно уставился на меня и уже открыл рот, чтобы заговорить, но так и не нашел слов и в отчаянии посмотрел на короля Эдуарда в надежде, что тот проявит свою власть, но Эдуард выглядел таким же удивленным и молчал.
Этельфлед смотрела на меня широко открытыми глазами и почти улыбалась. Возмущение толпы росло, послышались выкрики, что меня нужно выкинуть вон, а один юнец возомнил себя героем и преградил мне дорогу. Он был в темно-красном плаще с серебряной застежкой на шее, изображающей оленя в прыжке. Все воины Этельхельма носили темно-красные плащи, одна такая группка проталкивалась сквозь толпу юнцу на подмогу. Тот поднял руку, чтобы меня остановить.
— Ты... — начал он.
Он так и не закончил фразу, потому что я его ударил. Я не хотел бить сильно, но во мне вскипел гнев, и юнец согнулся пополам, внезапно сбившись с дыхания. Я оттолкнул его, он покачнулся и рухнул на грязную солому. Не успели мы добраться до сделанного наспех помоста, как один из стражей Эдуарда нацелил на нас копье, но Финан вышел вперед и встал перед острием.
— Попробуй, приятель, — тихо произнес он, — ну давай же, попробуй.
— Назад! — обрел голос Эдуард, и стражник отошел.
— Уведите его! — выкрикнул Этельхельм.
Он разговаривал со своими воинами и хотел, чтобы они меня выкинули, но два стражника Эдуарда (лишь им было дозволено носить оружие в присутствии короля), неправильно его поняли и оттащили юнца в красном плаще. Голоса Эдуарда и Этельхельма заглушили ропот толпы, но она снова загудела, как только я неуклюже взобрался на помост. Финан остался внизу и уставился на толпу, чтобы никто не посмел мне помешать. Сигтрюгр, как и все прочие, находящиеся в амбаре, удивленно воззрился на меня. Я подмигнул ему и опустился на одно колено перед Этельфлед. Она была такой бледной, такой худой.
— Госпожа, — сказал я.
Она протянула тонкую руку, которую я поцеловал, а когда я поднял взгляд, то увидел слезы в ее глазах, но она улыбалась.
— Утред, — нежно произнесла она мое имя и больше не добавила ничего.
— Я по-прежнему служу тебе, госпожа, — сказал я, повернулся к ее брату и почтительно поклонился. — Мой король.
Эдуард, изумрудную корону своего отца на голове, поднял руку, призывая к тишине.
— Удивлен видеть тебя здесь, лорд Утред, — сухо произнес он.
— Я привез тебе новости, лорд Эдуард.
— Я всегда рад новостям. В особенности хорошим.
— Думаю, ты сочтешь эти новости очень хорошими, господин, — сказал я и встал.
— Так расскажи, — велел король.
Толпа притихла. Те, кто сбежал от утомительной проповеди Вульфхеда, ринулись обратно через открытые двери амбара и устроили давку.
— Я не умею говорить, господин, — сказал я и медленно подошел к Вульфхеду. — Не то что епископ Вульфхед. Шлюхи в «Снопе пшеницы» в Винтанкестере рассказывали, что он не прекращает болтать, даже когда скачет на них.
— Ты, грязный... — начал Вульфхед.
— Хотя они также рассказывают, — грубо прервал его я, — будто он заканчивает так быстро, что проповедь длится недолго. Просто невнятное благословение. Во имя Отца, Сына и ух...ух... ух... ой!
Несколько человек загоготали, но умолкли, заметив гнев Эдуарда. В юности он не был особенно религиозен, но уже находился в том возрасте, когда человек задумывается о смерти и живет в страхе перед пригвожденным богом. Этельфлед, хотя была старше и глубоко набожной, рассмеялась, но смех перешел в кашель. Эдуард хотел уже возмутиться моими словами, но я его опередил.
— Так значит, — теперь я обращался ко всем собравшимся, повернувшись спиной к разъяренному Вульфхеду, — Брунульф мертв?
— Это ты его убил, сволочь, — выкрикнул какой-то храбрец.
Я посмотрел на него.
— Раз считаешь меня сволочью, выйди сюда, король даст нам мечи, и ты докажешь свои слова.
Я подождал, но говоривший не сдвинулся с места, и тогда я просто кивнул сыну, который
отошел в сторону, и Брунульф шагнул вперед, через толпу. Ему приходилось расчищать путь локтями, поскольку со всех сторон напирали, но когда его узнали, люди разошлись, образовав проход.
— Так значит, — повторил я, — Брунульф мертв? Кто-нибудь видел его смерть? Кто-нибудь видел его тело?
Никто не ответил, хотя раздались оханье и шепоток, когда все поняли, кто приближается к помосту. Я протянул Брунульфу руку и помог забраться наверх.
— Господин, — повернулся я к Эдуарду, — могу я представить тебе Брунульфа?
Никто не проронил ни слова. Эдуард посмотрел сначала на Этельхельма, но тот внезапно нашел что-то интересное в потолочных балках, а потом на Брунульфа, вставшего перед ним на колено.
— Он что, воняет как труп, господин? — спросил я.
Лицо Эдуарда перекосилось — похоже, он пытался изобразить улыбку.
— Нет.
Я повернулся к толпе.
— Это не труп! Похоже, я его не убивал! Брунульф, ты умер?
— Нет, господин.
В амбаре стояла такая тишина, что можно было услышать кашель блохи.
— На тебе напали в Нортумбрии? — спросил я Брунульфа.
— Да, господин.
Эдуард жестом велел Брунульфу подняться, и я подозвал его ближе.
— Кто на тебя напал? — спросил я.
Он задумался на мгновение и ответил:
— Люди с эмблемой короля Сигтрюгра.
— Вот с такой? — поинтересовался я, указывая на флаг Сигтрюгра с красным топором, висящий над помостом.
— Да, господин.
В зале послышался возмущенный ропот, но те, кто желал услышать слова Брунульфа, тут же велели остальным заткнуться. Услышав, что на Брунульфа напали люди с его эмблемой, Сигтрюгр нахмурился, но не стал встревать. Этельхельм откашлялся, поерзал на стуле и снова уставился в потолок.
— И тебе удалось отбиться от этих людей? — спросил я.
— Это удалось тебе, господин.
— И сколько твоих воинов погибло?
— Ни одного, господин.
— Ни одного? — спросил я громче.
— Ни одного, господин.
— Ни один твой сакс не погиб?
— Да, господин.
— А был ли кто-то ранен?
Он покачал головой.
— Нет, господин.
— А сколько погибло воинов, что носили эмблему с красным топором?
— Четырнадцать, господин.
— А остальных ты захватил в плен?
— Это ты их захватил, господин.
Этельхельм воззрился на меня, потеряв дар речи и даже способность двигаться.
— И то были воины короля Сигтрюгра? — спросил я.
— Нет, господин.
— Тогда чьи же это были воины?
Брунульф снова помедлил и посмотрел прямо на Этельхельма.
— Лорда Этельхельма.
— Громче! — приказал я.
— Это были воины лорда Этельхельма, господин.
Поднялся гвалт. Одни, в основном в красных плащах с серебряным оленем Этельхельма, орали, что Брунульф врет, другие требовали тишины или чтобы Брунульфу дали рассказать поподробнее. Под шумок я подошел к креслу Этельхельма и наклонился к нему. Его внук, принц Эльфверд, навострил уши, но я говорил слишком тихо.
— У меня здесь Брайс и отец Херефрит. Оба боятся меня до безумия и не станут лгать, чтобы спасти твою дрянную шкуру. Ты меня понял?
Он едва заметно кивнул, но ничего не сказал. Толпа шумно требовала подробностей, но я не обращал на это внимания.
— А теперь, — так же шепотом продолжил я, — ты скажешь, что они ослушались тебя, а потом согласишься на всё, что я предложу. На всё. Мы договорились?
— Ублюдок, — пробормотал он.
— Мы договорились? — повторил я, и после недолгого молчания он слегка кивнул. Я потрепал его по щеке.
Итак, мы пришли к соглашению. Мы сговорились, что Брайс превысил полномочия и сам попытался развязать войну, что решение напасть на Брунульфа они с отцом Херефритом приняли вдвоём, вопреки строгому приказу олдермена Этельхельма. Этельхельм хотел лишь построить церковь во славу святого Эрпенвальда из Вуффингаса, и никогда, ни на минуту не думал, что это благочестивое дело приведет к насилию. Ещё мы договорились передать Брайса людям Эдуарда для свершения королевского правосудия, а отец Херефрит должен быть наказан церковным судом.
Мы решили, что существующий договор между Этельфлед и Сигтрюгром продлится до Дня всех святых будущего года. Я хотел получить три года, но Эдуард настаивал на более коротком сроке, а власти над ним, как над Этельхельмом, у меня не было, так что я принял это условие. День всех святых приходился на конец того сезона, когда можно воевать, слишком близко к зиме, и я решил, что это даёт Сигтрюгру почти два года мира.
И наконец, я настоял на том, что возьму заложников, чтобы обеспечить соблюдение договора врагами Нортумбрии. Это их не обрадовало. Кое-кто стал кричать, что если заложников отдадут Уэссекс или Мерсия, то и Нортумбрия должна сделать то же самое, но Этельхельм, взглянув на меня, поддержал это предложение. Нетрудно представить, какое страдание отражалось в тот момент на его лице.
— Нортумбрия не нарушала перемирия, — нехотя сказал он, — это сделали наши люди. Нарушитель должен платить.
— И кто же должен стать твоими заложниками? — вопросил король Эдуард.
— Мне нужен только один, мой король, — сказал я, — только один. Я хочу наследника твоего трона. — Я помедлил, увидев страх на лице Этельхельма. Он решил, что я говорю о его внуке Эльфверде, который тоже выглядел испуганным. Но тут я вытащил крючок из их похолодевших внутренностей. — Я хочу принца Этельстана.
Которого любил как сына.
И теперь больше года он будет моим.
И армия Сигтрюгра тоже.
Брайс умер в тот же день.
Он мне никогда не нравился. Тупой, жестокий мужлан, по крайней мере, он был таковым, пока в день казни его со связанными руками не привели к шатру Эдуарда. Тут он меня поразил.
Он не сделал попытки обвинить Этельхельма, хотя его казнили за исполнение приказа. Он мог бы рассказать правду, но предпочел до конца сдержать клятву, принесенную олдермену.
Встав на колени перед священником, он исповедался, получил отпущение и соборовался. Он не возмущался и не рыдал. Когда священник закончил, Брайс встал, повернулся к королевскому шатру и лишь тогда дрогнул.
Он надеялся, что его казнит воин из личной стражи короля, испытанный боец, который быстро сделает эту работу. Действительно, на месте казни его ждал огромный, грубый и суровый детина по имени Вармунд, гигант, способный свалить быка одним ударом меча, такого ставят в центре стены из щитов, чтобы устрашить врага. Но пока Брайс исповедался, место Вармунда занял Эльфверд, сын короля, и Брайс дрогнул при виде юнца.
Он снова упал на колени.
— Мой принц, прошу, позволь мне умереть со свободными руками.
— Ты умрёшь так, как я захочу, — сказал Эльфверд высоким, ещё не сломавшимся голосом, — а я хочу, чтобы твои руки остались связанными.
— Освободи ему руки, — попросил я.
За казнью наблюдали не меньше двух сотен человек, и многие поддержали эту просьбу, негромко забормотав в знак согласия.
— Замолчи, — приказал мне Эльфверд.
Я направился к нему. Он был такой же пухлый, как и его мать, с вьющимися каштановыми волосами, румянцем на щеках, голубыми глазками, презрительным и недовольным выражением лица. Меч в руке казался слишком большим для него. Когда я приблизился, Эльфверд дёрнулся, но встретившись с моим взглядом, опустил оружие. Он храбрился, но я видел страх в его круглых глазах.
— Вармунд, — скомандовал он, — скажи лорду Утреду, чтобы не лез не в своё дело.
Вармунд неуклюже подошёл ко мне. Он и правда был гигантом, на целую голову выше меня, со злобным плоским лицом, заросшим тёмной щетиной, и мёртвыми, как камень, глазами. От правой брови всё лицо наискосок пересекал длинный шрам, а тонкогубый рот кривился в постоянной гримасе.
— Не мешай принцу Эльфверду исполнять свой долг, — проворчал он.
— Как только пленнику освободят руки, — сказал я.
— Заставь его убраться! — взвизгнул Эльфверд.
— Ты слышал... — начал Вармунд.
— Ты мне не служишь, — перебил я, — но я лорд, в отличие от тебя, так что ты обязан уважать меня и подчиняться. А если не окажешь мне должного почтения — придётся выпустить тебе кишки. Мне случалось убивать дурней и покрупнее, — я сомневался, что это правда, но Вармунду не повредит такое услышать, — но ни одного глупее. А теперь вы оба подождёте, пока я развяжу руки Брайса.
— Ты не можешь... — начал Вармунд, и я дал ему пощёчину. Со всей силы врезал ему по морде, и это так его удивило, что он просто застыл, как оглушённый телёнок.
— Не смей говорить, что мне делать, смерд, — рявкнул я. — Я велел тебе ждать, значит, будешь ждать.
Я оставил его и пошёл к Брайсу. И едва заметно кивнул Финану. Потом я встал позади Брайса, вытащил нож, которого у меня не должно было быть, и разрезал кожаные ремни. Оглянувшись, я увидел, как чуть шевельнулась алая завеса на входе в шатер короля.
— Благодарю тебя, господин, — сказал Брайс, потирая освобождённые от верёвки запястья, — воин должен встретить смерть со свободными руками.
— Чтобы он мог помолиться?
— Я не должен умирать как обычный вор, господин. Я воин.
— Да, — сказал я, — ты воин. Теперь я стоял лицом к нему и спиной к принцу Эльфверду и Вармунду, а Финан встал позади Брайса.
— Воин, сдержавший свою клятву, — добавил я.
Брайс оглядел глазеющую на нас толпу.
— Он не пришел, — он имел в виду Этельхельма.
— Он стыдится себя, — сказал я.
— Но он сделал так, чтобы я мог умереть здесь, а не на виселице. И он позаботится о моей жене и детях.
— Я прослежу за этим.
— Но он дозволяет мальчишке убить меня, — с отвращением сказал Брайс, — и этот молокосос меня разделает. Ему нравится причинять боль.
— Тебе тоже нравилось.
Он кивнул.
— Я раскаялся в своих грехах, господин.
Он смотрел поверх меня в безоблачное небо, и на миг в его глазах показались слезы.
— Ты думаешь, рай существует, господин?
— Я думаю, что храбрые воины после смерти отправляются пировать с товарищами в небесных чертогах Вальхаллы.
Брайс кивнул.
— Но чтобы попасть туда, воин должен умереть с оружием в руках.
— Поэтому ты хотел, чтобы руки были свободны?
Он не ответил, лишь взглянул на меня, и я увидел смущение на его лице. Его воспитывали как христианина, по крайней мере, я так думаю, но истории о старых богах, рассказанные шёпотом у ночных костров, страх перед потрошителями трупов, пожирающими мертвецов в Нифльхейме, мире мрака, остались в его памяти, несмотря на все проповеди священников.
Я всё ещё держал в руках нож. Теперь я повернул его и протянул Брайсу рукоять.
— Это не меч, — сказал я, — но все равно оружие. Держи его крепко.
Я плотно сжал пальцами руку Брайса, чтобы он не выронил нож или, если уж на то пошло, не воткнул его мне в живот.
Он и не пытался.
— Спасибо, господин, — сказал он.
И Финан нанёс удар. Он спрятал под туникой сакс, короткий меч, и, пока я говорил с Брайсом, вытащил его, а когда увидел, что Брайс крепко держит мой нож, ударил коротким клинком по шее. Брайс умер мгновенно, даже не успев понять, что случилось, и падая, всё ещё держал нож. Я продолжал сжимать его руку с клинком, и только убедившись, что Брайс мёртв, оторвал его пальцы от рукояти.
— Ты... — начал было визгливо возмущаться Эльфверд, но умолк, увидев, как Финан крутит сакс с окровавленным лезвием — клинок со свистом рассекал воздух, так что глазом не уследишь.
Так умер Брайс. Теперь он займёт своё место на скамье в зале Вальхаллы, такой же глупец, каким был при жизни. И там мы встретимся снова.
Я пошёл прочь, но осторожное прикосновение к локтю заставило меня быстро обернуться. На мгновение я подумал, что на меня напали Вармунд или Эльфверд, но оказалось, что это слуга. Он низко поклонился и сказал, что меня зовут в королевский шатер.
— Сейчас же, если тебе угодно, господин.
Угодно мне или нет — не имело значения, когда король призывает к себе, нельзя отказаться. И я последовал за слугой, прошёл за алый полог шатра. Внутри было прохладно, пахло скошенной травой. Там стояли столы, кресла, сундуки, широкая кровать, а на кровати сидела, глядя на нас, большеглазая темноволосая девушка. Король отпустил слугу и, не обращая внимания на девушку, подошёл к столу, заваленному кусками хлеба и сыра вперемешку с документами, книгами, перьями, чашами и парой серебряных кувшинов. Там же валялась изумрудная корона Уэссекса. Эдуард налил себе кубок вина и вопросительно взглянул на меня.
— Да, мой король?
Он налил ещё один и подал кубок мне, потом сел и указал мне на другое кресло, поменьше.
— Так значит, Брайс был язычником?
— Думаю, и язычником, и христианином.
— И он не заслуживал смерти.
Это был не вопрос, скорее утверждение.
— Нет, господин.
— Но его смерть была нам необходима.
Я не ответил. Эдуард пригубил вино, стряхнул прилипшую соринку с синего плаща.
— Я не знал, — продолжил он, — что убить его поручили моему сыну. Я рад, что ты этому помешал.
— Брайс заслужил быструю смерть, — сказал я.
— Да, — согласился он, — да, заслужил.
Я уже несколько лет не видел Эдуарда, и теперь размышлял о том, как он постарел, а ведь он гораздо моложе меня, немного за сорок, но его волосы уже начали седеть на висках, поседела короткая борода, лицо покрылось морщинами. Он становился похожим на своего отца. Я помнил Эдуарда юным принцем, а с тех пор слышал, что он пьёт слишком много вина и спит со слишком многими женщинами, хотя, видят боги, те же слухи разносят обо всех лордах. Но кроме того я слышал о его благочестии, о том, как заботился он о своей стране, я знал, что при завоевании Восточной Англии он показал себя достойным воином. Ему было трудно, почти невозможно жить в тени отцовской славы, но чем больше времени проходило со смерти Альфреда, тем авторитетнее и успешнее становился Эдуард.
— Ты ведь понимаешь, — внезапно спросил он, — что нам придётся напасть на Нортумбрию?
— Конечно, господин.
— Перемирие продлится. По правде говоря, мне это удобно. Нам нужно время, чтобы установить порядок на тех землях, что мы уже взяли.
Он подразумевал, что в следующем году раздаст поместья своим лордам и убедится, что они подготовили воинов, чтобы идти на север под знаменем с драконом Уэссекса.
В шатер вошёл священник с охапкой документов.
— Нет, не сейчас, — раздражённо буркнул король, махнув рукой, чтобы тот убрался. — Позже. Кому ты клялся в верности, лорд Утред?
— Твоей сестре.
Похоже, его это удивило.
— Ты ей всё ещё верен?
— Разумеется, господин.
Он нахмурился.
— Однако ты намерен сражаться за Сигтрюгра? — он нахмурился.
— Твоя сестра не потребовала иного, господин.
— А если она прикажет?
Я постарался уйти от ответа.
— Я старик с больными суставами, тебе нечего бояться, мой король.
Эдуард одарил меня мрачной ухмылкой.
— Мой отец попробовал управлять тобой и решил, что это невозможно. И он не советовал тебя недооценивать. Говорил, что ты выглядишь глупцом, но действуешь умно.
— Я думал, все наоборот, господин.
Он дежурно улыбнулся, а потом вернулся к вопросу, которого я старался избежать.
— Так что же будет, если сестре потребуется твоя служба?
— Господин, — сказал я, — все, чего я хочу — это вернуть Беббанбург. — И зная, что его это не удовлетворит, добавил: — Но, видимо, теперь, когда там Константин, это невозможно, поэтому я намерен осесть во Фризии.
Он нахмурился.
— Я спрашивал, что ты будешь делать, если моя сестра тебя призовет, — голос его стал точь-в-точь как у Альфреда.
— Я никогда не обнажу свой меч против твоей сестры, господин, никогда.
Это был не совсем тот ответ, которого он ждал, но он не стал дальше настаивать.
— Ты знаешь, что сейчас делается в Беббанбурге?
— Я знаю только то, что Константин осаждает крепость.
— Он пытается взять твоего кузена измором, — сказал Эдуард. — Оставил там больше четырёхсот воинов во главе с Домналлом, а Домналл — очень толковый военачальник.
Я не стал спрашивать, как он узнал. От отца Эдуард унаследовал множество шпионов и доносчиков, в Британии нет более осведомлённого короля, чем он. Многое ему сообщали церковники в своих бесконечных письмах, и я не сомневался, что в Нортумбрии и Шотландии у Эдуарда тоже хватает информаторов.
— Там есть Морские ворота, — сказал я, — припасы в крепость могут доставлять и корабли.
— Больше нет, — заверил Эдуард. — Побережье стерегут норвежцы со своими кораблями. Люди, которых сначала нанял твой двоюродный брат.
— Эйнар Белый?
Он кивнул.
— Теперь он преданно служит Константину.
Это меня удивило.
— Константин говорил мне, что атаковал Эйнара.
— Зачем драться, если можно купить? Теперь корабли Эйнара патрулируют побережье. — Эдуард вздохнул. — Константин совсем не глуп, хотя не знаю, много ли толку от Эйнара. Он называет себя Эйнар Белый, но больше известен как Эйнар Невезучий. — Он безрадостно улыбнулся. — Как ты любил когда-то мне говорить? Судьба неумолима?
— Wyrd bið ful ãræd, — подтвердил я.
— Может, Эйнару суждено быть невезучим? Должно быть, ты на это рассчитываешь.
— В чём его невезение, господин? — спросил я.
— Мне говорили, три его корабля разбились.
— Так может, он удачлив, раз остался в живых?
— Возможно, — слабо улыбнулся король, — но мне говорили, что он заслужил своё прозвище.
В надежде, что он прав, я коснулся молота на шее и про себя помолился о том, чтобы Эйнар и впрямь оказался невезучим. Эдуард нахмурился, заметив этот жест.
— Но Беббанбург почти невозможно захватить, — сказал я, — с кораблями Эйнара или без них. Потому-то я и подумываю о Фризии.
— Фризия! — презрительно скривился Эдуард.
Ясно, он не поверил, и я боялся, что точно так же не поверил и мой двоюродный брат.
— Беббанбург трудно атаковать, но можно осадить, — продолжил он. — У твоего кузена там, внутри, больше двух сотен человек, гораздо больше. Им нужно много провизии! Он мог бы удерживать форт и с половиной от этого количества, но он осторожный человек, так что вскоре ему придётся голодать. И один из его амбаров сгорел. Ты об этом знал?
— Не знал, господин.
Несчастья братца меня порадовали, но потом я испугался, что этот пожар поможет Константину.
— Твой двоюродный брат выгнал из крепости бесполезных едоков, — продолжал Эдуард, — но там всё ещё остаётся слишком много воинов. Они будут голодать, а голодное войско легко победить.
Я снова коснулся молота, рискуя вызвать его недовольство.
— Но меня не устраивает, — слова Эдуарда прозвучали неожиданно горько, — что Константин станет править землями Беббанбурга. Он имел наглость потребовать себе все земли к северу от римской стены! Он отправил гонца, епископа, чтобы договориться о новых границах! Но Беббанбург — земля саксов. Так было всегда! Он должен быть частью Инглаланда, и будет ею! Может, ты стар, слаб и болен, лорд Утред, но ты прогонишь Константина с земли твоих предков!
Я пожал плечами.
— Я не меньше чем ты хочу вернуть Беббанбург, мой король, но я знаю эту крепость. Разве у меня есть тысяча воинов? — я снова пожал плечами. — Я владею Дунхолмом, а он почти так же неприступен, как Беббанбург. Я думаю, что мог бы умереть в Дунхолме, мечтая о Беббанбурге, но если твоё войско войдёт в Нортумбрию, Фризия станет для меня более безопасным прибежищем.
Я говорил громко, не только для Эдуарда, но и для наивной девушки, слушавшей нас с кровати. Может, король и не верит в мои россказни про Фризию, но пусть эта девчонка разнесёт слух о том, что я не собираюсь возвращаться в Беббанбург.
— Если ты не возьмёшь Беббанбург, — рассердился Эдуард, — тогда я возьму его, и мой человек станет править там вместо тебя. Ты этого хочешь?
— Лучше ты, чем скотты, господин.
Он фыркнул и встал, показывая, что разговор закончен, поэтому я тоже встал.
— Ты попросил Этельстана в заложники, — сказал он, когда мы направлялись к выходу из шатра, — почему?
— Потому что он мне как сын. Я буду беречь его жизнь.
Эдуард прекрасно понимал, что я имел в виду, он знал, кто угрожает Этельстану. Король кивнул.
— Хорошо, — мягко произнес он. — Моя сестра берегла его много лет. В ближайший год это предстоит тебе.
— Ты можешь и сам сохранить его жизнь, господин, — сказал я.
Он помолчал и ответил, понизил голос:
— Олдермен Этельхельм — мой самый могущественный лорд. У него слишком много воинов, слишком много приспешников, обязанных ему своими землями и богатством. Открытое противостояние с ним грозит междоусобицей.
— Но именно ее он и начнет, чтобы не дать Этельстану унаследовать трон.
— Тогда это будет заботой Этельстана, — холодно ответил король, — так что готовь его, лорд Утред, готовь его как следует, потому что моя сестра больше не может его защищать.
— Не может?
— Моя сестра умирает.
Мне показалось, что мое сердце остановилось.
В этот миг алый полог раздвинул возмущенный Эльфверд.
— Отец, этот Утред... — начал он, но тут же осекся. Он явно не знал, что я здесь.
— Что «этот Утред»? — спросил Эдуард.
Эльфверд небрежно поклонился отцу.
— Мне было велено казнить преступника. Он вмешался.
— И что?
— Он должен быть наказан.
— Так накажи, — сказал Эдуард и отвернулся.
Эльфверд нахмурился, переводя взгляд с меня на своего отца и обратно. Будь он поумнее, он бы отступил, но оказалась задета его гордость.
— Ты не кланяешься королевским особам, лорд Утред? — вопросил он тонким голоском.
— Я кланяюсь тем, кого уважаю, — ответил я.
— Называй меня «господин», — настаивал он.
— Нет, малец, не буду.
Он потрясённо пошевелил губами, повторяя слово «малец», но промолчал, только возмущённо уставился на меня. Я сделал шаг вперёд, заставив его попятиться.
— Я звал мальцом твоего отца, — сказал я, — до того дня, когда он вместе со мной штурмовал стены Бемфлеота. Мы убивали датчан, свирепых воинов, вооружённых мечами и копьями. Мы дрались, малец, мы устроили большое побоище, и в тот день твой отец заслужил право зваться господином, заслужил всё уважение, которое я по сей день ему оказываю. А от тебя до сих пор пахнет материнским молоком, и пока ты не докажешь мне, что воин, останешься мальцом. А теперь уйди с дороги, малец.
Он посторонился. А его отец не сказал ни слова. И я вышел.

* * *

— Он неплохой мальчик, — сказала мне Этельфлед.
— Избалованный, невоспитанный, невыносимый.
— То же самое говорят про тебя.
Я сердито заворчал, отчего Этельфлед улыбнулась, и спросил:
— А как ты? Твой брат сказал, что ты болеешь.
Она заколебалась. Я понял, что сначала она хотела всё отрицать, но затем решилась и вздохнула.
— Я умираю.
— Нет! — возразил я, но по её глазам понял, что это правда. Её красоту скрыли возраст и страдание, кожа казалась прозрачной, словно бы истончившейся, глаза потемнели. Однако она улыбалась и выглядела такой же изящной, как и всегда.
Я нашёл её в шатре под флагом с белым гусем, держащим в клюве крест, а в перепончатых лапах — меч. Я часто высмеивал этот флаг. Гусь — символ святой Вербурги, мерсийской монахини, чудом изгнавшей стаю гусей с пшеничного поля. Мне непонятно, почему чудом считается то, что может сделать любой десятилетний малыш, но если Вербурга дорога Этельфлед, она и мне дорога.
Я поставил кресло поближе, сел и взял её тонкие руки в свои.
— Я знаю одного лекаря... — начал я.
— Ко мне приходили лекари, — устало ответила она, — и много. Мне помог один знающий человек, его прислала Эльфтрит.
Эльфтрит, младшая сестра Этельфлед, была замужем за правителем Фландрии.
— Отец Каспер делал зелье, снимавшее боль, но ему пришлось вернуться обратно, потому что Эльфтрит тоже больна. — Она вздохнула и перекрестилась.— Иногда я чувствую себя получше.
— Что с тобой?
— Болит, вот здесь, — она дотронулась до груди, — глубоко внутри. Отец Каспер научил сестер делать отвар, он помогает. И молитвы помогают.
— Тогда молись почаще, — сказал я.
Две монахини, вероятно, сестры, ухаживавшие за Этельфлед, сидели в темноте в глубине шатра. Обе подозрительно разглядывали меня, но не могли слышать ни слова.
— Я молюсь денно и нощно, — ответила Этельфлед со слабой улыбкой, — и за тебя тоже!
— Благодарю тебя.
— С таким врагом, как Этельхельм, тебе понадобятся молитвы.
— Я только что вырвал ему зубы. Ты это видела.
— Он захочет отомстить.
Я пожал плечами.
— И что же он сделает? Нападет на меня в Дунхолме? Удачи ему в этом.
Она похлопала меня по руке.
— Не будь заносчивым, — она похлопала меня по руке.
— Да, госпожа, — сказал я с улыбкой. — Так почему твой брат просто не раздавит Этельхельма?
— Потому что это означает войну, — холодно ответила она. — Этельхельма любят! Он щедр! В Уэссексе нет епископа или аббата, который не берет у него денег. Он дружит с половиной знати. Он закатывает пиры! И трон ему нужен не для себя.
— Только для внука, этого куска дерьма.
— Он хочет лишь одного, чтобы Эльфверд стал королем, и мой брат знает, что витан Уэссекса это одобрит. Все уже куплены.
— А Этельстан? — спросил я, хоть и знал ответ.
— Хорошо, что ты потребовал его в заложники. С тобой ему будет безопаснее, чем здесь.
— Потому я и попросил его, — мрачно ответил я. — Неужто Этельхельм на самом деле посмеет его убить?
— Он посмеет устроить его смерть, никто и не узнает. Ты читал когда-нибудь святое Писание?
— Каждый день, — пылко ответил я. — Ни минуты не проходит, чтобы я не заглянул в пророчества Иеремии или Иезекииля.
Она улыбнулась.
— Какой же ты все-таки варвар! — она улыбнулась. —
Попроси священника рассказать тебе историю Урии.
— Урии?
— Просто запомни это имя, — ответила она, — Урия Хеттеянин.
— Кстати о священниках. Кто такой Хротверд? — спросил я.
— Архиепископ Йорка, — ответила она, — ты и сам прекрасно знаешь.
— Западный сакс.
— Да, и достойный человек!
— А брал ли этот достойный человек золото у Этельхельма?
— О нет, он благородный и благочестивый, — ответила она и нахмурилась, усомнившись в чём-то, и неуверенно продолжила: — Помню, когда он был аббатом, его монастырь получил земли, щедрый дар. Двадцать хайдов в Вилтунскире. Это далеко от его монастыря.
— Он получил земли вместо золота?
Она всё ещё хмурилась.
— Люди постоянно дарят земли церкви.
— А Этельхельм — олдермен из...
— Вилтунскира, — закончила она фразу. — Теперь Этельхельм покупает лордов Мерсии, осыпая их золотом. Он хочет, чтобы витан Мерсии избрал Эльфверда моим наследником.
— Нет! — меня возмутило такое предположение. Этот злобный юнец станет королём Мерсии?
— Он предложил заключить брак между Эльфвердом и Эльфвинн, — добавила она.
Эльфвинн, дочь Этельфлед, милая легкомысленная девушка, нравилась мне, возможно, даже больше ее матери, и потому меня удивили следующие слова Этельфлед.
— Я ответила — нет, — продолжала она, — потому что думаю, именно Эльфвинн должна стать моей наследницей.
— Как ты сказала? — растерялся я.
— Она — принцесса Мерсии, — жёстко ответила Этельфлед, — и если я могу править Мерсией, почему не может она?
— Я обожаю Эльфвинн, — сказал я, — но в отличие от тебя, у нее ветер в голове.
— Она может выйти замуж за Цинлэфа Харальдсона, — ответила Этельфлед, — и он станет ее направлять. Он сильный молодой человек.
Я не ответил. Цинлэф Харальдсон, молодой и красивый саксонский воин, но невысокого происхождения, а значит, не даст Эльфвинн поддержки знатного рода. Он не имел особых достижений, ничем не прославился, не был способен увлечь людей за собой. Я считал его весьма поверхностным, но незачем говорить об этом Этельфлед, очарованной его внешностью, манерами и обаянием.
— Цинлэф будет защищать её, — добавила Этельфлед, — как и ты.
— Ты же знаешь, что я её люблю, — сказал я в ответ.
Я понимал, что это отговорка — Этельфлед хотела услышать, что я буду поддерживать Эльфвинн, как поддерживал её, что я принесу Эльфвинн клятву.
От продолжения разговора меня спас взволнованный Рорик, мой слуга — он отдернул рукой полог и появился из яркого солнечного света.
— Господин? — позвал он, а потом вспомнил, что надо поклониться Этельфлед.
— В чём дело?
— Король Сигтрюгр уезжает, господин. Он хочет поговорить с тобой.
— Я еду с ним на север, — сказал я Этельфлед.
— Тогда иди, — ответила она.
Я встал и поклонился ей.
— Я буду защищать Эльфвинн, — сказал я, чтобы успокоить Этельфлед.
Она понимала, что, говоря это, я не приношу присягу Эльфвинн, но всё же улыбнулась и протянула мне руку.
— Спасибо.
Я наклонился и поцеловал руку, а затем сжал её.
— Лучше всего, если ты поправишься. Побори недуг! Ты лучший правитель Мерсии из всех, так что выздоравливай и продолжай править.
— Я постараюсь.
А затем я ошеломил обеих монахинь, поскольку наклонился еще сильнее и поцеловал Этельфлед в губы. Она не сопротивлялась. Когда-то мы были любовниками, и я всё еще любил её и люблю по сей день. Во время поцелуя я ощутил, как она всхлипнула.
— Я вернусь, — пообещал я, — после того как возьму Беббанбург.
— Не Фризию? — лукаво спросила она.
Значит, уже пошли слухи.
Я понизил голос:
— Потом я еду в Беббанбург. Никому не говори.
— Дорогой лорд Утред, — тихо сказала она, — все знают, что ты собираешься в Беббанбург. Может, я навещу тебя там?
— Обязательно, госпожа, обязательно. Примем по-королевски, как и положено. — Я снова поцеловал ее руку. — До встречи на севере, — я неохотно выпустил ее пальцы и направился вслед за Рориком к выходу из шатра.
Больше я ее не видел.
Мои люди и воины Сигтрюгра отправились вместе на север. Солнце светило ярко, тёплый летний воздух был наполнен стуком копыт и звоном конской упряжи.
— Ненавижу саксов, — сказал мне Сигтрюгр.
Я не ответил.
Справа простиралось поле с густой пшеницей, напоминавшее о том, сколь изобильна эта земля. Из под копыт летели клубы пыли.
— Ты выторговал для меня по меньшей мере год, — сказал Сигтрюгр, — спасибо.
Высоко в небе парил сокол, его крылья казались неподвижными, только чуть дрогнули, когда он заметил внизу каких-то тварей, обречённых ползать по земле. Я наблюдал за ним, хотел увидеть, как птица стремительно ринется вниз, но сокол легко скользил по ветру, оставаясь в вышине. Знамение? Может, это знак мира, вот только мира я не хотел. Я направлялся с мечом в Беббанбург.
— У них другой запах, — сказал Сигтрюгр. — От них несёт саксонской вонью! Гнилой репой — вот чем они воняют! Наглые, самодовольные болваны!
Я обернулся в седле и взглянул на Этельстана, скакавшего рядом с моим сыном позади. К счастью, слишком далеко, чтобы услышать слова Сигтрюгра.
— Принц Этельстан, — окликнул его я, — чем пахнут датчане и норвежцы?
— Датчане воняют прокисшим сыром, господин, — весело крикнул он в ответ, — а от норвежцев несёт тухлой рыбой.
Сигтрюгр фыркнул.
— Надеюсь, саксы нарушат перемирие, принц Этельстан, — громко ответил он, — тогда я с удовольствием тебя убью.
Он знал, что я никогда этого не допущу, но угроза доставила ему удовольствие.
Сейчас он выглядел старше. Я помнил ликующего молодого воина, бога войны, впрыгнувшего на стену Честера в надежде меня прикончить. Я лишил его глаза, а он забрал у меня дочь, и теперь мы стали друзьями, но после нескольких месяцев царствования из его души ушла радость, а на лице появились морщины.
— А еще этого ублюдка Турферта, — он плюнул, — ничуть не лучше! Называет себя датчанином и крутит задницей перед христианами. Я распну этого ублюдка-предателя на кресте.
Его гнев нашел выход. Датские лорды, державшие южные бурги Нортумбрии, могли дать Сигтрюгру внушительную армию, но страх перед саксами оказался сильнее верности. Я подозревал, что большинство последует примеру Турферта, поклявшись в верности как западным саксам, так и пригвожденному богу.
— Они даже могут присоединиться к армии саксов, — с горечью продолжил Сигтрюгр.
— Возможно.
— И что же мне тогда делать? — Это был не вопрос, скорее возглас отчаяния.
— Переселишься в Беббанбург, — спокойно ответил я.
Около полумили мы ехали молча, потом дорога привела к броду, где можно напоить лошадей. Я проехал немного вперёд, остановил Тинтрига посреди пыльной дороги и прислушался к тишине дня.
Сигтрюгр последовал за мной.
— Я не могу сражаться и со скоттами, и с саксами, — сдержанно сказал он, не желая, чтобы я счёл его трусом. — Только не одновременно.
— Саксы будут хранить перемирие, — успокоил его я в уверенности, что не ошибаюсь.
— В следующем году, — сказал он, — или, может, год спустя, войска Мерсии и Уэссекса придут на север. Я смогу остановить их. У меня достаточно воинов. По крайней мере, могу заставить их пожалеть о том, что они вообще слышали о Нортумбрии. А если ещё и с твоими людьми — мы зальём землю их вонючей кровью.
— Я не хочу воевать против Этельфлед, — возразил я, — я дал ей клятву.
— Значит, ты сможешь убивать этих ублюдков, западных саксов, — зло сказал он, — а я стану бить мерсийцев. Но если у меня будет мало воинов — я не смогу сражаться.
— Верно.
— А выкинуть Константина вон, обратно в его лачуги? Я справлюсь с этим, вот только какой ценой?
— Дорогой ценой, — ответил я, — скотты дерутся, как злобные хорьки.
— Ну, значит... — начал он.
— Я знаю, — прервал я. — Ты не можешь потерять большую часть армии в битве со скоттами, по крайней мере, до тех пор, пока не побил саксов.
— Ты понимаешь?
— Конечно, я понимаю,— ответил я.
Он прав. Армия Сигтрюгра невелика, и если он поведёт её на север, чтобы изгнать скоттов с земель Беббанбурга, то будет вовлечён в войну с Константином, который воспользуется шансом ослабить армию Нортумбрии. Сигтрюгр вполне может выиграть первые битвы, отогнав четыре сотни воинов Домналла на север, но после этого с шотландских холмов спустятся воющие дьяволы Нифльхейма, и сражения станут куда более свирепыми. Даже если Сигтрюгр победит, он потеряет людей, которые нужны ему, чтобы обороняться от вторжения саксов.
Он пристально смотрел на север, туда, где над низкими холмами и густым лесом стояло марево.
— Так ты подождёшь с атакой Беббанбурга? — спросил он. — Подождёшь, пока мы не прогоним саксов?
— Я не могу ждать.
Сигтрюгр огорчился.
— Без войска этого ублюдка Турферта и прочих скользких гадин с юга, — сказал он, — мне не собрать больше восьми сотен воинов. Я не могу потерять сотню, сражаясь с Константином.
— Я попрошу у тебя полторы сотни, может, две, — ответил я, — и если я не ошибаюсь, никто из них не получит ни царапины. Я не могу ждать, потому что следующей весной Константин измором выкурит этого ублюдка, моего кузена, и засядет в Беббанбурге. Поэтому я направляюсь туда сейчас, и намерен захватить его, — я коснулся молота на своей шее. — Но мне нужна твоя помощь.
— Но... — начал он.
Я опять перебил его и
рассказал, как мы вместе завоюем то, что кажется неприступным, и при этом он не понесет потерь.
По крайней мере, я на это надеялся и
сжимал рукой молот.
Wyrd bið ful ãræd, судьба неумолима.

Часть третья 
Безумный епископ 

Глава 1 

— Мы отправляемся во Фризию, — сообщил я Эдит.
Она удивленно уставилась на меня.
Я приехал на север, в Эофервик, где весь вечер пировал с Сигтрюгром, своей дочерью и новым архиепископом Хротвердом. Он и впрямь оказался приличным человеком, или мне так показалось. Когда я рассказал ему о случившемся в Хорнекастре, он поморщился.
— Похоже, Бог на твоей стороне, лорд Утред, — мягко сказал он, — ты вырвал мир прямо у войны из пасти.
— Какой бог? — спросил я.
Он засмеялся и спросил, что, по моему мнению, произойдет в Беббанбурге, и я ответил так же, как и Финан — атака обойдется Константину слишком дорого, но ему вряд ли понадобится бросать войска на стены крепости, если с задачей прекрасно справится и голод. Хротверд печально покачал головой.
— Так значит, если монастырь святого Кутберта все-таки восстановят, то там будут жить шотландские монахи.
— И это тебя беспокоит?
Он задумался над ответом.
— Наверное, нет, — наконец ответил он. — Уверен, они набожные люди.
— Но ты потеряешь деньги, что приносят паломники, — сказал я.
Ему понравился этот ответ, его вытянутое лицо повеселело, когда он ткнул в мою сторону гусиной ножкой.
— Вечно ты выискиваешь в людях самое худшее, лорд Утред.
— Но ведь это же правда?
Он покачал головой.
— Линдисфарена — священное место. Остров молитв. Если Господь пожелает, я хотел бы назначить туда нового аббата, просто чтобы точно знать, что он достоин и не опозорит божью церковь. А достойный человек, лорд Утред, не должен быть жадным, что бы ты ни думал.
— Я думаю, что епископ Иеремия мечтает стать следующим аббатом, — съязвил я.
Хротверд рассмеялся.
— Бедняга! Как его называют? Безумный епископ? — усмехнулся он. — Кое-кто уговаривает меня отлучить его, но зачем? Знаю, что он жестоко заблуждается, но в отличие от некоторых, — он насмешливо взглянул на меня, — он поклоняется единому Богу. Думаю, он безобиден. Прискорбно ошибается, конечно, но безобиден.
Нравился мне этот человек. Как и отец Пирлиг, он легкомысленно относился к своей вере, но его благочестие, доброта и честность были очевидны.
— Я буду молиться за тебя, — сказал он на прощание, — нравится тебе это или нет.
За время этого краткого визита я не пытался повидаться с Бергом, но дочь сказала мне, что он купил три корабля и теперь ремонтирует их на пристани, неподалёку от таверны «Утка». Теперь, вернувшись в Дунхолм, я рассказал Эдит про эти корабли и про мои планы добраться морем до Фризии. Мы говорили ночью, в доме, который я построил над главными воротами.
При свете дня оттуда открывался прекрасный вид на юг, но теперь виднелись только отсветы костров городка, лежавшего ниже крепости, да россыпь бесчисленных звёзд на небе. Этот необычный дом поддерживали крепостные ворота, с двух сторон от них разместились два помещения — одно для слуг, другое для стражей ворот. От жилья слуг к нашим комнатам вели ступени. Я гордился этой лестницей. Такую редко встретишь!
Конечно, в каждом городе, где сохранились римские постройки, имелись лестницы, ведущие на бастионы, но в домах, построенных нами, лестницы встречались нечасто. Верхний этаж можно увидеть во многих пиршественных залах, но эти надстройки обычно использовались как спальни, туда вели приставные лестницы, а иногда уклоны. Меня всегда восхищало, как римляне делали лестницы в домах, и я распорядился построить такую же, хотя надо сказать, эта лестница в Дунхолме деревянная, а не каменная. Для постройки дома над аркой ворот пришлось пробить крепостную стену, и поэтому я старался говорить тише, поскольку на боевой площадке стояли дозорные. Но всё же не слишком тихо, чтобы они могли услышать наш разговор.
— Фризия! — воскликнула Эдит.
— У побережья Фризии есть острова, — сказал я. — Мы захватим один, построим там крепость, и она станет нашим домом.
На её лице я видел смесь недоверия и разочарования.
— Фризия — христианская земля, — заверил я её. Моя жена — христианка и, несмотря на все мои уговоры, ни за что не желала снова поклоняться старым богам. — Ну, в основном христианская, — продолжил я, — и она не покажется тебе чужой. Их язык так похож на наш, что ты будешь всё понимать!
— Но как же... — начала она и обвела рукой спальню, освещённую тусклой лучиной из тростника. Блики мерцали на стенах, увешанных гобеленами, на большом шерстяном ковре и на нашей постели — ворохе шкур.
— Я нажил слишком много врагов, — мрачно сказал я. — Этельфлед умирает и не сможет больше меня защищать, а Этельхельм меня ненавидит. Мой кузен, эта мерзкая гадина, засел в Беббанбурге, Константин только и мечтает раздавить меня, как вошь.
— Сигтрюгр... — попыталась сказать она.
— Он обречён, — резко прервал ее я. — Саксы нападут в следующем году или через год, и он сможет сопротивляться пару месяцев, а что потом? Они будут наседать, а Константин воспользуется этим и станет захватывать ещё больше земель на севере Нортумбрии.
— Но Сигтрюгр надеется на твою помощь, — возразила она.
— И я помогу ему, — ответил я. — Мы же создаем во Фризии новое королевство. Мы будем рады его принять!
— А Сигтрюгр об этом знает?
— Конечно, знает, — сказал я.
Я услышал лёгкий скрежет под выходящим на дорогу окном. Возможно, это древко копья царапнуло по боевой площадке ворот, а это означало, что кто-то услышал наш разговор.
Эдит снова обвела взглядом нашу уютную спальню.
—Я полюбила Дунхолм, — жалобно сказала она.
— Я оставляю его Ситрику. Он знает Дунхолм, он здесь родился и вырос, его отец был здесь лордом.
Ситрик — незаконнорожденный сын ярла Кьяртана Жестокого, который с детства меня ненавидел. Ситрик не унаследовал злобный нрав отца, но стал таким же сильным воином. Он начинал как мой слуга, а теперь стал одним из самых надёжных моих военачальников.
— С ним могут остаться несколько человек, в основном старые воины, и он наймет и обучит молодых. Конечно, все они должны быть христианами. Когда станут править саксы, язычникам здесь места не будет.
— А как же Беббанбург? — спросила Эдит.
— Год назад у меня был шанс его взять, — мрачно ответил я. — А что теперь? Его удерживает мой братец, а Константин хочет отобрать. Я могу справиться с кузеном, но вместе со скоттами — мне их не победить. Я уже не молод, любимая, и не могу вечно драться. — Я помолчал, потом вполоборота повернулся к крепостной стене. — Только никому этого не говори, ещё не время.
Конечно, на следующий день все в Дунхолме знали о моих планах.
Мы собирались отправиться во Фризию.
Я доверял Эдит. Кое-кто считал это глупым, поскольку когда-то она была моим врагом, но теперь стала другом и женой, а какая же может быть любовь без доверия? Так что в ту же ночь, убедившись, что нас не могут подслушать, я рассказал ей правду. Первый разговор предназначался для тех, кто мог слышать нас на стене, и я знал, что рано или поздно эти слова передадут моему кузену.
Уверен, сначала он усомнится в этом, но моя история вполне убедительна, а доказательства её подлинности — неоспоримы. Она не заставит его утратить бдительность, но посеет сомнения, и этого достаточно. А если я ошибался, и Эдит нельзя верить, значит, я просто избавлю его от сомнений. Тогда он будет знать, что я скоро приду.
Эдит не предала меня, но я так никогда и не узнал всех тех, кто предал.
Нескольких я обнаружил и повесил на ближайшем дереве, но только после того как скормил им ложь, чтобы они передали ее моим врагам. Но я и по сей день уверен, что о многих других предателях я так и не узнал. Конечно, я присматривался. Я искал людей, у которых внезапно стало больше золота и серебра, чьи жёны красовались в дорогих льняных платьях с искусной вышивкой. Я высматривал, кто из моих воинов избегал встречаться со мной взглядом, кто останавливался слишком близко, когда я говорил с Финаном или с сыном. Я наблюдал за теми, кто оказывал слишком много внимания Эдит, за теми, чьи слуги всячески старались подружиться с Рориком, моим слугой.
Однако я не вычислил всех, кто меня предал, как и мои враги никогда не знали всех своих предателей.
Я и сам тратил большие деньги на шпионов, так же, как мои противники платили золотом тем, кто шпионил за мной. У меня были люди, что прислуживали Эдуарду в Винтанкестере, а также виночерпий, приказчик и кузнец, работавшие на Этельхельма. Но среди слуг моего кузена — ни одного. Я пытался найти мужчину или женщину, доносящих, что происходит внутри Беббанбурга, но мои усилия не увенчались успехом. Но я много слышал о деяниях двоюродного брата от людей, живущих в разных местах на побережье и даже за морем, во Фризии. Из тех же портовых таверн я получал новости о Шотландии, потому что и при дворе Константина у меня не было шпионов.
Я точно знал, что у кузена есть человек, приглядывающий за мной. Может, один из моих воинов? Или священник в Эофервике? Или торговец из Дунхолма? Мне неизвестно, кто они, но я знал, что такие люди есть. А ещё у него есть те, кто прислушивается к сплетням, как и у меня. У христиан имеется странный обычай исповедоваться в дурных поступках и грехах, и многие священники торгуют тем, что узнают на исповеди, а мой кузен старался жертвовать деньги церкви и её служителям. Но я сомневался, что Кутберт, мой слепой священник, берет его деньги. Благочестивый Кутберт получал удовольствие, передавая мне обрывки признаний, услышанных на исповеди.
— Ты представляешь, господин? Свитун и жена Видарра! А мне говорили, что она уродина.
— Она не столько уродливая, сколько злобная.
— Бедняга, наверное, он совсем отчаялся.
Не все, кто присылал мне вести, были шпионами. Священники, монахи и монахини постоянно обменивались письмами, многие были рады поделиться тем, что узнали в каком-нибудь отдалённом аббатстве, а купцы всегда стремились разносить сплетни. Но большая часть этих сообщений неизбежно оказывалась ложной, и они почти всегда были устаревшими к тому времени, как достигали Нортумбрии.
Но теперь, после знаменательной встречи в Хорнекастре, на моей стороне оказались ещё и шпионы Этельстана. Сами они этого не знали. Возможно, они считали, что снабжают новостями юного принца, страдающего от суровых испытаний у меня в плену, но Этельстан обещал мне передавать их рассказы. Конечно, его, как христианина, сопровождали три священника и шестеро слуг, четверо из которых явно были воинами, притворявшимися слугами.
— Ты веришь им? — спросил я, когда мы охотились на оленей на холмах к северу от Дунхолма.
Это случилось через неделю после того, как я вернулся из Эофервика, и для поддержания слухов об отъезде во Фризию я уже приказал слугам начинать собирать вещи.
— Я доверяю им свою жизнь, — ответил Этельстан. — Их прислала ко мне леди Этельфлед, они — мерсийские воины.
— А священникам?
— Свитреду я не доверяю, а вот двое других... — он пожал плечами. — Они молоды, у них благородные идеалы. Я сам попросил их быть моими священниками, их мне не навязывали.
— Я улыбнулся, услышав эти слова. Этельстану в том году исполнилось двадцать два или двадцать три, он не старше двух своих юных священников.
— А отца Свитреда тебе навязали? — спросил я.
— Мой отец. Может, Свитред просто шлёт ему письма?
— Какие бы письма он ни слал, — ответил я, — их станут читать королевские писари, которые могут быть куплены Этельхельмом.
— Вполне возможно, — ответил он.
Свитред, уже немолодой человек, лет сорока или даже пятидесяти, с лысым, как яйцо, черепом и внимательным взглядом черных глаз, постоянно хмурился. Его возмущало вынужденное пребывание среди язычников, и он позволял себе демонстрировать это возмущение.
— Заметил ли ты, — спросил я его во время нашего путешествия на север, — что не меньше половины моих людей — христиане?
— Христианин не может служить лорду-язычнику, — грубо ответил Свитред, а потом неохотно добавил: — господин.
— Хочешь сказать, раз они служат мне, то уже не христиане?
— Я имел в виду, что они нуждаются в покаянии.
— В Дунхолме у них есть церковь, — сказал я ему, — и священник. Предоставил бы ты такую возможность язычникам Уэссекса или Мерсии?
— Конечно нет! — отвечал он. Священник ехал на прекрасной серой лошади и хорошо держался в седле. — Могу я спросить? — поинтересовался он, но потом, казалось, задумался над вопросом.
— Спрашивай.
— Какие приготовления будут сделаны, чтобы разместить принца Этельстана с подобающими удобствами?
Он имел в виду своё собственное удобство, но я притворился, что поверил, будто он беспокоится исключительно о принце.
— Он заложник, — ответил я, — так что, наверное, мы поместим его со скотом в коровнике или, может, в сарае со свиньями, посадим на цепь и будем кормить помоями и сточной водой.
Слушавший нас Этельстан захохотал.
— Не верь ему, отче.
— И если хоть один западный сакс перейдет границу, — продолжил я, — я перережу ему горло. И тебе!
— Это не смешно, господин, — сухо сказал отец Свитред.
— Его примут, как принца, — заверил я, — со всем подобающим почетом, уважением и удобствами.
Так и было. Этельстан пировал с нами, охотился с нами, молился в маленькой церкви за стенами Дунхолма. Повзрослев, он стал набожнее. Он еще сохранял свою буйное жизнелюбие, жажду деятельности, смешливость, но, как и его дед Альфред, молился каждый день. Под руководством двух молодых священников он читал христианские книги.
— Что тебя изменило? — спросил я, когда мы, вооружившись охотничьими луками, засели на какой-то лесной опушке. Я никогда не был хорошим лучником, а Этельстан уже подстрелил двух отличных зверей.
— Ты, — ответил он.
— Я?!
— Ты убедил меня, что я могу стать королем, и если так, то мне нужно Божье благословение.
Я поднял лук и выпустил стрелу. Листва зашелестела, но зверь не появился, и шум постепенно стих.
— А чем плохо иметь на своей стороне Тора и Одина?
— Я христианин, господин, — улыбнулся он, — и стараюсь стать добрым христианином.
Я недовольно хмыкнул, но промолчал.
— Бог не наградит меня, если я стану творить зло, — продолжил он.
— Меня хранят мои боги, — резко сказал я.
— Отправляя во Фризию?
— В этом нет ничего плохого.
— Фризия — не Беббанбург.
— Когда ты станешь королём, — ответил я, глядя в сторону леса, — ты узнаешь, что одни притязания удовлетворить можно, а другие — нет. Понимать, что есть что — очень важно.
— Значит, ты не поедешь на север, в Беббанбург? — спросил он.
— Говорю же, я направляюсь во Фризию.
— А когда ты приедешь... во Фризию, — он особо выделил это слово, — будет битва?
— Битвы постоянно случаются.
— И эта битва, — снова короткая пауза, — во Фризии, будет жестокой?
— Они всегда такие.
— Значит, ты позволишь мне биться рядом с тобой?
— Нет! — ответил я резче, чем хотел. — Эта битва — не твое дело. Враги, с которыми я буду драться — не твои враги. И ты мой заложник, я должен хранить твою жизнь.
Он пристально следил за лесом, ожидая появления дичи, наполовину оттянул тетиву лука, но стрелу не нацелил.
— Я многим обязан тебе, господин, — сказал он, — я понимаю, что ты защитил меня, и единственное, чем я могу отплатить — помочь в сражениях.
— И если ты погибнешь в бою, — грубо ответил я, — то получится, что я осчастливил Этельхельма.
Он кивнул.
— Лорд Этельхельм хотел, чтобы я командовал войском, которое он отправил в Хорнекастр. Он просил об этом моего отца, но тот послал Брунульфа.
— Урия Хеттеянин, — сказал я.
Он рассмеялся:
— Ты хорошо образован.
— Это все леди Этельфлед.
— Умная у меня тётя, — одобрительно произнёс он, потом опустил тетиву лука и осенил себя крестом, очевидно, произнеся молитву за её выздоровление. — Да, Этельхельм думал, что сможет устроить так, что я погиб в бою.
Урия Хеттеянин был воином, служившим царю Давиду, тоже христианскому герою. Я расспросил про Урию отца Кутберта, слепого священника и доброго друга, и тот усмехнулся в ответ.
— Урий! Вот как мы произносим его имя, господин. Урий Хетт. Несчастливый он был человек.
— Почему?
— Он женился на прекрасной женщине, — мечтательно сказал мне Кутберт, — одной из тех, на кого смотришь и не можешь отвести взгляд!
— Да, я видал таких женщин, — ответил я.
— И брал в жёны, господин, — усмехнулся Кутберт. — Ну, значит, Давид захотел затащить жену Урии в свою постель, и потому отправил приказ командиру Урии, велел поставить беднягу в первом ряду стены из щитов.
— И он погиб?
— О да, господин! Этого неудачника изрубили на куски!
— И Давид... — начал я.
— Запрыгнул на его прекрасную жену, господин, и скакал на ней от заката до рассвета, снова и снова. Вот ведь везунчик!
И Этельхельм желал ту же судьбу Этельстану. Он хотел бросить его далеко в Нортумбрии, надеясь, что там его и прирежут.
— Если ты думаешь, что я позволю тебе рисковать жизнью в битве, то ты заблуждаешься, — сказал я Этельстану. — Ты не будешь участвовать в битве.
— Во Фризии, — подчеркнул Этельстан.
— Во Фризии, — повторил я.
— И когда ты уезжаешь? — спросил он.
Но я не мог ответить. Я ждал вестей. Хотел, чтобы мои лазутчики или лазутчики Этельстана донесли, что задумал враг. Некоторые гадали, почему я не иду прямо на Беббанбург, или, если поверили слухам, почему не плыву во Фризию. Вместо этого я застрял в Дунхолме — охотился, практиковался во владении мечом и пировал.
— Чего ты ждешь? — однажды спросила Эдит.
Мы с ней скакали по холмам к западу от Дунхолма, с соколами в руках, а далеко за нами — дюжина воинов, охраняющая меня, когда я выезжал из крепости. Но нас они не слышали.
— Для атаки на Беббанбург у меня меньше двухсот воинов, — объяснил я, — а у кузена столько же за стенами.
— Но ты же Утред, — уверенно заявила она.
Я улыбнулся.
— И Утред знаком с крепостными стенами Беббанбурга, а потому не хочет под ними погибнуть.
— А что может измениться?
— Кузен скоро будет голодать. Один его амбар сгорел. Так что ему придется искать у кого-то подмогу и пищу. Но побережье патрулируют корабли Эйнара, и тому, кто повезет провизию на север, понадобится целый флот, ведь придется с боем пробиваться к Морским воротам.
Какое-то время я подозревал в подобных намерениях Хротверда, но дочь заверила меня, что архиепископ не собирает провизию и не нанимает моряков, а моя встреча с ним подтвердила, что Стиорра права.
— И когда этот флот отплывет... — начала Эдит и замолчала, сообразив, что я собираюсь сделать. — Ага! — сказала она. — Понимаю! Твой кузен ждет корабли!
— Именно так.
— А один корабль похож на другой!
Она была умной женщиной, настолько же умной, как и красивой.
— Но я не могу выйти в море, — сказал я, — пока не буду знать, где эти корабли, кто ими командует и когда они отплывут.
Нужно было дождаться новостей. Я знал почти обо всем, что происходит на землях Беббанбурга, потому что послал лазутчиков наблюдать за людьми Константина, и они сообщали, что Домналл, командир его войска, рассчитывает взять крепость измором. Шотландцы также оставили отряды в двух фортах на римской стене.
Оба гарнизона были невелики, поскольку Константина тревожило множество других проблем — воинственные норвежцы на севере его страны и беспокойное королевство Страт Клота на западе. Войска требовались, чтобы сдерживать их, так что на стене люди Константина находились только для того, чтобы обозначить его притязания на Беббанбург, и конечно, чтобы предупредить, если мы приведём войско на север. Весть о продлении перемирия между саксами и Сигтрюгром больше чем на год встревожила Константина, и я опасался, что он прикажет штурмовать стены Беббанбурга, чтобы предвосхитить наши с Сигтрюгром попытки его изгнать, но шпионы успокоили его, сообщив, что Сигтрюгр укрепляет стены Линдкольна и Эофервика, готовясь к атаке, которая неизбежно случится, как только закончится перемирие.
Не было ни намёка на какую-либо подготовку к нападению на людей Константина, и здравый смысл говорил ему, что Сигтрюгр не хочет терять воинов, сражаясь с Шотландией, когда вскоре ему предстоит более серьёзная война против саксов на юге. Константин охотно выжидал, зная, что в конце концов в крепости начнётся голод. А возможно, он даже поверил в мои россказни про Фризию. Должно быть, он обдумывал атаку на стены Беббанбурга, но понимал, насколько кровопролитной она будет, и известия с юга убедили его, что незачем жертвовать множеством воинов ради того, что в итоге принесет ему голод.
И вскоре вся Британия ждала новостей. Это было время слухов и россказней, что нашептывали, пытаясь сбить с верного пути, но иногда они оказывались правдой. Торговец дорогой кожей заверил меня, что городской судья из Мэлдунсбурга, родного города Этельхельма в Вилтунскире, рассказывал, будто олдермен собирался вторгнуться в Нортумбрию, даже если король Эдуард не станет ему помогать. Священник из далекого Контварабурга написал, что Эдуард заключил союз с Константином, и они вдвоем нападут на Нортумбрию и поделят ее. «Клянусь священной кровью Христа, — писал священник, — что битва начнется во время праздника святого Гунтьерна». Но к тому времени как письмо добралось до архиепископа Хротверда в Эофервик, день святого Гунтьерна уже прошел, хотя писцы все равно скопировали письмо и передали моей дочери, а она, в свою очередь, послала его мне.
В конце концов та новость, что я так ждал, пришла от Меревала, который командовал стражей Этельфлед. Меревал был ее старым и преданным другом. Как он написал, Этельфлед велела мне передать, что в Думнок, порт в Восточной Англии, отправили припасы, и там собирают флот. «Она узнала об этом от отца Катвульфа, священника лорда Этельхельма, и умоляет не раскрывать его имя. Более того, отец Катвульф сказал ей, что, буде на то Господня воля, флот лорда Этельхельма отплывет после праздника святой Инсвиды.
Это звучало разумно. Праздник святой Инсвиды приходился на конец сбора урожая, когда провизии в избытке, а если кто-то хочет отправить припасы осажденной крепости, чтобы та могла продержаться еще год, то конец лета — самое подходящее время. А из всех людей в Британии, кто меня ненавидел, кто мечтал мне отомстить, Этельхельм был самым опасным. Я всегда считал, что скорее всего именно он станет помогать моему кузену, но не был уверен, пока не пришло письмо от Меревала.
И вот, оставив Ситрика и еще восемнадцать человек в Дунхолме, вместе с остальными воинами, их женами, детьми, слугами и рабами я двинулся в Эофервик. Я сказал им, что мы отправляемся во Фризию, а потом взял трех человек и поехал в Думнок.
Я выбрал трех саксов-христиан, поскольку подозревал, что Думнок, город в Восточной Англии, недавно покоренной западными саксами, может быть настроен мстить норманнам и язычникам. Я взял Сердика, одного из старейших воинов — медлительного, но преданного до мозга костей. Осви был намного моложе и служил мне еще с детства. Теперь он стал проворным и умелым воином. Третьим был Свитун, западный сакс с ангельским лицом, улыбчивый и смешливый, но также пронырливый и ловкий вор.
Мы вчетвером сели на западно-саксонский корабль, пришедший в Эофервик с грузом франкского стекла, а теперь возвращающийся в Лунден с полным трюмом нортумбрийских шкур и серебряных слитков. Ренвальд, хозяин судна, обрадовался и золоту, которым мы ему заплатили, и нашим длинным ножам, хоть и усомнился, что от меня будет много пользы в сражении.
— Однако вы трое, кажется, пригодитесь, — сказал он моим спутникам.
Свитун широко улыбнулся.
— Дедуля умеет драться, — сказал он, — хоть с виду и не скажешь, но в бою он хоть куда. Так ведь, дед? — крикнул он мне. — Ты же у нас настоящий старый боевой хрыч!
С тех пор как получил новость о Думноке, я перестал бриться. Я не расчёсывал волосы. Стал носить самую старую и грязную одежду, какую смог найти, и прибыв в Эофервик, учился ходить ссутулившись. Финан и мой сын называли меня глупцом, говорили, что незачем мне тащиться в Думнок, что любой из них готов пойти вместо меня. Но мечта всей моей жизни зависела от того, что я найду в том порту, в Восточной Англии, и я не доверил бы никому, кроме самого себя, отправиться туда и узнать, что там затевается.
— Имейте в виду, — продолжил Ренвальд, — если на нас нападёт кто-нибудь пострашнее рыбацкой лодки, от ваших ножей будет не много пользы.
Никто из нас не носил мечей или саксов, только ножи — я не хотел, чтобы в Думноке догадались, что мы воины.
— Тут есть пираты? — промямлил я.
— Что он сказал?
— Говори громче, дед! — заорал Свитун.
— Пираты есть? — я немного повысил голос и постарался пустить слюни в белую щетину на подбородке.
— Он хочет знать, есть ли тут пираты, — пояснил Ренвальду Свитун.
— Да тут всегда пираты, — сказал Ренвальд, но теперь они в основном на мелких судёнышках. Я не видал ни одного длинного датского корабля, с тех пор как король Эдуард захватил остатки Восточной Англии. И слава Богу.
— Слава Богу, — набожно повторил я и осенил себя крестом.
По такому случаю я в этом путешествии изображал христианина и даже надел на шею распятие вместо молота. Кроме того, я делал вид, что Свитун — мой внук, а он принимал эту игру с неприличным энтузиазмом.
Ренвальд, конечно, хотел знать, откуда мы и зачем путешествуем, и Свитун закрутил историю о том, как нас изгнали с наших земель к северу от римской стены.
— Это всё скотты, — сказал он, сплюнув за борт корабля.
— Я слышал, что эти падальщики пришли на юг, — сказал Ренвальд. — Так вы были арендаторами земель около Беббанбурга?
— Дед был арендатором у старого лорда Утреда, — подтвердил Свитун, имея в виду моего отца. — Он всю жизнь прожил на той земле, но у его тестя остались владения в Восточной Англии, и мы надеемся, они до сих пор там.
Ренвальд сомневался, что саксам оставили какие-нибудь земли в Восточной Англии во время правления датчан.
— Но кто знает! — сказал он. — Может, что и осталось
— Хочу, чтобы меня похоронили там, — пробубнил я.
— Что он сказал?
— Хочет, чтобы его похоронили вместе с семьёй, — объяснил Свитун, а потом добавил: — Старый глупец.
— О, это я понимаю! — заявил Ренвальд. — В Судный день лучше воскреснуть рядом со своей семьёй, чем с незнакомцами.
— Аминь, — проворчал я.
Ренвальд не был подозрительным, скорее, просто любопытным, и его устроила эта история. Мы плыли вниз по Юзу, по течению, и только изредка брались за вёсла, чтобы выровнять судно по курсу. Оно называлось Ренснейл, Улитка, потому как было таким же медленным, охотно пояснил Ренвальд.
— Оно хоть и не быстрое, зато прочное.
Экипаж состоял из шести человек, это много для торгового судна, но они нередко перевозили ценные грузы, и хозяин считал, что дополнительные ножи — не лишняя предосторожность против мелких пиратских кораблей, охотившихся на проходящих торговцев.
Он взялся за рулевое весло, чтобы вывести Улитку на середину реки, где самое быстрое течение.
— Скоро будет богатая добыча, — зло сказал он.
— Богатая добыча? — переспросил Сердик.
— Люди уходят. — Он взглянул на небо, чтобы понять, куда дует ветер. — Дни язычников в Британии уже сочтены.
— Слава Богу, — пробормотал я.
— Даже Утред Беббанбургский! — Ренвальд выглядел удивлённым. — Никто не ожидал, что он уйдёт. Но он купил в Эофервике корабли и привёз туда своё семейство.
— Я слыхал, он купил корабли, чтобы идти в Беббанбург, — вставил Свитун.
— Ни один мужчина не берёт семью, отправляясь воевать, — презрительно сказал Ренвальд. — Нет, он сдаётся и уходит! Я слышал, собирается во Фризию. — Он махнул вперёд. — Вон там мы войдём в Хамбр, теперь до моря рукой подать!
Пищей для слухов о предстоящем отъезде во Фризию послужило то, что я оставил Дунхолм, захватив с собой женщин, детей, большую часть домашнего скота и всё наше добро. Мои люди прибыли в Эофервик с пятнадцатью запряжёнными волами повозками, нагруженными постелями, вертелами, котлами, граблями, косами, жерновами — в общем, всем, что мы могли увезти.
Конечно, прав Ренвальд, сказавший, что ни один мужчина не отправится на войну на кораблях, полных женщин и детей, не говоря уж обо всём домашнем скарбе, и я не сомневался — скоро мой кузен услышит, что я покинул безопасный Дунхолм, забрав всё свое имущество. Но надо, чтобы он услышал кое-что еще. Пусть узнает, что у нас достаточно кораблей, чтобы увезти всех людей, животных и добро во Фризию.
Поэтому прежде чем покинуть Эофервик, я отдал сыну большую часть своего тающего запаса золотых монет и велел купить или нанять большие торговые посудины — столько, сколько понадобится.
— Поставь на суда деревянные стойла, — сказал я ему, — чтобы поместились две сотни лошадей, и сделай это в Гримесби.
— В Гримесби! — удивился сын.
Гримесби — рыбацкий порт в устье Хамбра, вниз по реке от Эофервика. Это пустынное место, открытое всем ветрам, куда менее приятное, чем Эофервик, но и гораздо ближе к морю. Я до сих пор не решил, как заберу назад Беббанбург, но в одном можно быть уверенным — мой кузен договаривался о помощи флота, и если сообщение Меревала правдиво, этот флот собирался в Думноке. Сейчас мне надо было знать, сколько пойдёт кораблей и когда. Священник, выдавший Этельхельма, сказал, что флот не выйдет в море до дня святой Инсвиды, а до этого было ещё несколько недель, а значит, у меня оставалось время изучить порт и придумать, как заменить корабли Этельхельма на мои. И эти корабли, мои корабли, должны ждать в Гримесби, близко к морю, готовые отплыть и сделать реальностью самые страшные кошмары моего братца.
Я не сомневался, что кузен слышал о наших новых кораблях, о том, что с нами семьи, и я подозревал, что сейчас он уже начал верить в историю с Фризией. Должно быть, он рассчитывал, что даже я не стану одновременно вести войну и с Беббанбургом, и против Константина, что я расстался со своей мечтой. Он по-прежнему хочет знать, где я, и будет озадачен — почему я не приехал в Гримесби со всеми моими людьми. Но моя дочь и Сигтрюгр объявили, что я болен и лежу у них во дворце.
Когда в воздухе носятся слухи, когда сочиняют лживые истории — будь тем, кто их рассказывает.
И я направился в Думнок.
Я бывал там прежде, много лет назад, попал в ловушку в «Гусе», самой большой таверне. Враги окружили дом, я смог уйти, только устроив пожар, когда поднялась паника. В конце концов, пожар распространился, охватил большую часть города, так что уцелело только несколько домов на окраинах и высокий шаткий помост, откуда горожане следили за вражескими кораблями, кравшимися через предательские песчаные отмели в устье реки.
Я надеялся, что Ренвальд проявит осторожность, приближаясь к этому печально известному мелководью, но он без колебаний вёл Улитку между ивовыми кольями, отмечающими проход.
— Ложные знаки убрали, — сказал он.
— Ложные знаки? — переспросил Сердик.
— Здесь много лет были знаки, направлявшие на неверный путь. А теперь они отмечают настоящее русло. Гребите, ребята!
Его люди изо всех сил налегали на вёсла, стараясь провести Улитку через опасные отмели, прежде чем испортится погода. Поднявшийся порывистый ветер гнал через перекаты волны с белыми гребнями пены. Чёрные тучи затянули небо на западе, скрыв солнце и предвещая ненастье.
— Мой отец, — продолжал Ренвальд, — видел выброшенный на эту отмель пятидесятивёсельный драккар, — он кивнул на юг, туда, где под белыми барашками волн скрывались песчаные банки. — Эти бедолаги сели на мель во время прилива. Да ещё в весеннее половодье. Они шли по ложным знакам и гребли так, будто за ними гнался сам дьявол. Несчастные провозились две недели, пытаясь снять корабль с мели, но так и не смогли. Одни утонули, другие умерли от голода, а горожане просто смотрели, как они погибают. Девять или десять из них сумели выплыть на берег, и рив  разрешал бабам их убивать. — Он взялся за рулевое весло, и Улитка вошла в главное русло. — Конечно, всё это случилось давно, ещё до того, как это место захватили датчане.
— Теперь оно снова принадлежит саксам, — заметил я.
— Что он сказал? — переспросил Ренвальд.
— Говори громче, дед, — заорал Свитун, — что ты всё бормочешь!
— Место это теперь опять саксонское! — повысил я голос.
— И Божьей милостью саксонским останется, — сказал Ренвальд.
Гребцы налегали на вёсла. Прилив шёл на убыль, сильный юго-западный ветер дул в нос Улитки, поднимая мелкие волны. Я не завидовал людям, что под таким шквалистым ветром оказались в открытом море. Надвигалась холодная бурная ночь.
Вероятно, Ренвальд считал так же — он смотрел во все глаза, как с запада стремительно приближаются тёмные тучи.
— Думаю, стоит переждать денек-другой, — сказал он, пусть пройдёт непогода. Но это неплохое место, чтобы пересидеть на берегу.
Город выглядел почти таким же, как до того, как я его поджёг. Церковь, увенчанная крестом, по-прежнему оставалась самым заметным зданием. Тогда королём Восточной Англии был Гутрум, датчанин, перешедший в христианство. На глинистом берегу дымились десятки костров, на высоких стойках коптилась сельдь, кипели широкие котлы. Ближние дома стояли на крепких деревянных столбах, зелёная слизь на толстых стволах указывала на то, что высота прилива почти достигала пола. Весь берег реки занимала длинная пристань, два причала, переполненные кораблями.
— Прямо как в Лундене! — изумлённо сказал Ренвальд.
— Все укрываются от непогоды? — предположил я.
— Большинство здесь уже два месяца, — ответил он, — они привезли припасы для армии короля Эдуарда, но я думал, они давно вернулись в Уэссекс. Ага! — последнее восклицание относилось к замеченному им свободному промежутку на длинной пристани южного берега. Он взялся за рулевое весло, и Улитка медленно развернулась в ту сторону, но тут с одного из причалов раздался громкий крик.
— Не сюда! — кричал человек с пирса, — Не сюда! Убирайся, чёрт тебя возьми! Прочь отсюда!
Наконец, мы встали рядом с торговым судном из Фризии, у западного причала, и человек, прогнавший нас с того места, вскарабкался на борт, чтобы потребовать плату за стоянку. Над головами кричали чайки, парящие на холодном ветру.
— То место оставлено для кораблей короля, — пояснил он, считая серебро, что дал ему Ренвальд.
— Король приезжает? — спросил Ренвальд.
— Нам приказали оставить свободным этот причал, на случай, если он появится. Пока этого не случилось, но может, и приедет. Ангел может прийти, чтобы вытирать задницу моей жене, но этого тоже пока не случилось. Ну вот, вы заплатили причальный сбор, теперь давайте разберёмся с таможенными сборами, вы не против? Что у вас за груз?
Я оставил Ренвальда торговаться и повёл своих людей на берег. «Гусь» по-прежнему был самым большим строением в гавани и выглядел так же, как и до того, как я сжёг старую таверну. Новую построили похожей на старую, и бревна так же выцвели на солнце и так же поблёскивали от соли. Вывеска с изображением отвратного гуся покачивалась и скрипела на ветру. Мы ввалились в битком набитый зал, нашли две скамейки у бочки, заменявшей стол, возле окна с открытыми ставнями, выходящего на пристань. До заката оставалось ещё два часа, но в таверне было шумно от множества полупьяных людей.
— Кто они? — спросил Сердик.
— Люди лорда Этельхельма, — ответил я.
Нескольких я узнал, а прочие носили приметные тёмно-красные плащи, форму воинов из личной стражи Этельхельма. Они бы меня тоже узнали, если бы я не напялил на голову грязный капюшон и не заслонил лицо волосами, не сутулился и не хромал. А ещё я постарался сесть в тени оконных ставень. Когда мы только пришли, я закрыл и запер окно, но на нас закричали, чтобы мы его снова отворили — в комнате было дымно от очага, и через открытое окно бриз выдувал дым.
— Почему все они здесь? — спросил Сердик.
— Они завершили покорение Восточной Англии, — сказал я, — и ждут кораблей, которые отвезут их домой.
Я подозревал, что это не совсем верно, но, без сомнения, в маленьком городе распространяли именно эту историю, и Сердика она тоже удовлетворила.
— У вас есть деньги? — потребовал чей-то грубый голос.
Свитун бросил на стол-бочку несколько серебряных монет.
— У тебя есть эль? — спросил он человека, стоящего рядом с нами.
Я опустил голову пониже.
— Эль, еда, шлюхи. Чего желаете, ребятки?
Шлюхи обитали на чердаке, туда вела лестница из центра комнаты. Прямо под лестницей за столом устроилась компания пьяных дебоширов. Всякий раз, как по лестнице поднималась или спускалась девушка, они колотили по столу и одобрительно ревели.
— Слушайте, — прошептал я своим спутникам, — эти ублюдки станут нарываться на драку. Не позволяйте им провоцировать вас.
— А если они спросят, кто мы? — заволновался Осви.
— Мы — слуги архиепископа Эофервика, — сказал я, — направляемся в Лунден, чтобы купить шёлк.
Я решил, что история, рассказанная Ренвальду, на берегу не пройдёт. Люди могут спросить, кем были члены семьи моей жены, а на это я не имел убедительного ответа. Уж лучше изображать чужаков, и Осви не зря волновался. В «Гусе» собрались воины, хорошо знавшие друг друга, они любили хвастаться и презирали чужаков. Кроме того, все они либо пьяны, либо вскоре напьются и полезут в драку. Но я надеялся, что они поостерегутся нападать на служителей церкви.
По лестнице спускался человек, встреченный шумным одобрением. Он был крупный, широкоплечий, со светлыми коротко остриженными волосами. С лестницы он спрыгнул на ближайший стол и поклонился собравшимся, отвечая на приветствия — сначала в одну сторону, потом в другую.
— Его зовут Хротард, — сказал я.
— Ты его знаешь, господин? — удивился Сердик.
— Не называй меня господином, — проворчал я. — Да, знаю. Один из псов Этельхельма.
Меня удивило, что Хротард не отправился вместе с Брайсом в Хорнекастр. Я знал его, он был первым помощником Брайса, когда в Сирренкастре они пытались убить юного Этельстана, а я этому помешал. Хротард очень походил на Брайса — жестокий боец, выполнявший приказы хозяина без жалости и не рассуждая.
Сейчас Хротард веселился со своими товарищами.
— Ну, я и потрепал несколько красоток, ребята! Для вас тоже найдётся парочка спелых датчанок, они уже ждут!
Комнату наполнили новые радостные восклицания.
— Когда они притихнут, — сказал я Свитуну, умолкнув, когда усталая девушка принесла нам миски с едой и кувшин эля. Я подождал пока она уйдёт, пробираясь мимо скамеек и жадных рук. — Когда станет поспокойнее, — продолжил я, — пойдёшь наверх.
Он ухмыльнулся, но ничего не сказал.
— Узнай, что известно этим девушкам. Поаккуратнее. Так, чтобы они не догадались, что тебе это интересно, просто пусть болтают.
Именно за этим мы и пришли сюда — узнать, что затевалось в этом отдалённом портовом городке на восточной окраине Британии. Я сомневался, что шлюхи в таверне много знают, но нам полезна любая, самая маленькая крупица информации. Многое я уже выяснил по дороге сюда. Город полон воинов, которым пора бы уже вернуться домой. Ивовые вехи в коварном канале отмечали правильный путь, а не направляли вражеские корабли на гибельное мелководье, а это означало, что новые правители города ожидают прибытия множества кораблей и не хотят их терять. Без сомнения, настоящий хозяин этого города — Этельхельм, и он жаждет отомстить мне.
Я точно знал, что он будет мне мстить.
Только пока не знал как.
— Господи, — сказал Сердик, — вы только гляньте!
Он изумлённо смотрел в окно, и то, что он там видел, уже привлекло внимание и других людей, которые толпой ринулись к двери и таращились на реку.
Там, на реке, показался корабль.
Я никогда прежде не видел таких кораблей. Он был белым! Древесина побелела от солнца, или, что более вероятно, ее вымочили в известке. У воды белый цвет переходил в мрачный тёмно-зелёный, должно быть, побелку разъела морская соль. Длинный, прекрасный корабль. Датский, подумал я, взглянув на него. Но теперь он явно в руках саксов — высокий нос корабля увенчан сверкающим серебряным крестом. Парус уже свернули, но видно было, что он из белой парусины. Флаг зацепился за канаты и завернулся от ветра, но когда кормчий направил корабль к свободному месту на причале, знамя высвободилось и гордо развернулось на восток. И на флаге стал виден скачущий белый олень на чёрном фоне.
— Лорд Этельхельм, — пробормотал Свитун.
Хротард вышел наружу и, увидев корабль, рявкнул на полупьяных людей, толпой высыпавших из таверны поприветствовать белый корабль.
— А ну-ка тихо! Проявите уважение!
Я влез на скамью, чтобы видеть поверх голов людей, наблюдавших с пристани за прибытием корабля. Те немногие, на ком были шапки, стащили их, когда показался корабль.
Как он прекрасен, подумал я.
Корабль вошёл в гавань и приблизился к пирсу, почти не поднимая волн. Линии его казались совершенными, обводы так мастерски изогнуты, что, казалось, он безо всяких усилий, играючи движется по воде.
Гребцы в последний раз взмахнули вёслами, вынули их из гнёзд и подняли на борт, кормчий умело провёл корабль к свободному месту на причале. Сбросили причальные тросы, потянули, и корабль мягко пришвартовался к пристани.
— Эльфсвон, — восхищённо сказал кто-то.
Сияющий лебедь, доброе имя, подумал я.
Гребцы устало опустились на скамейки. Им пришлось тяжко потрудиться, чтобы провести этого сияющего лебедя сквозь порывы ветра по коварным волнам у входа в гавань. Позади них, на корме, я увидел группу воинов в шлемах, кольчугах и тёмно-красных плащах. Воины сошли на пристань, вслед за ними вынесли их щиты. Их шестеро. Но был ли среди них Этельхельм?
Два работающих на пристани раба положили деревянный настил поверх узкой щели между кораблём и пирсом. В центре корабля громоздилась куча ящиков и бочек, наполовину скрывавшая людей, ждущих, чтобы сойти на берег, но потом появились два священника, прошли по доскам, за ними спустилась группа женщин с закрытыми капюшонами лицами. Женщины и священники в ожидании остановились на пристани.
По сходням прошёл высокий человек в чёрном плаще и шлеме, украшенном хвостом из конского волоса. Нет, это не Этельхельм, тот пониже ростом. Человек обернулся, на шее у него блеснуло золото. Он замер, ожидая, когда сойдёт последний пассажир — стройная, высокая девушка, одетая в белое, с непокрытой головой. Её длинные светлые волосы струились на ветру. Девушка заметно нервничала — на середине мостков она пошатнулась, потеряла равновесие. На мгновение мне показалось, что она упадёт в воду, но высокий человек в шлеме с конским хвостом дотянулся до неё, взял за руку и вывел на берег.
Люди, высыпавшие из таверны, одобрительно затопали ногами и захлопали в ладоши. Девушка, похоже, удивилась этому шуму, она обернулась — и у меня перехватило дыхание от одного взгляда на её лицо. Юная, синеглазая, с пухлыми губами и нежной кожей она выглядела совершенно несчастной. Думаю, ей было лет тринадцать-четырнадцать, и очевидно, она ещё не замужем — иначе её волосы были бы собраны. Две женщины укутали тонкую фигурку в подбитый мехом плащ, накинули капюшон, закрыв длинные волосы. Высокий человек взял девушку под руку и повёл с пристани, женщины и священники последовали за ними, и всех их охраняли шестеро воинов с копьями. Девушка, склонив голову, торопливо шла к таверне.
— Во имя Господа, кто она? — спросил Свитун.
— Эльсвит, конечно же, — сказал один из воинов за окном, случайно услышавший этот вопрос.
Высокий человек в шлеме с черным хвостом шёл рядом с Эльсвит, возвышаясь над ней почти на голову. Он взглянул на нас, и я инстинктивно отпрянул в тень. Он не увидел меня, но я его узнал.
— А кто она, эта Эльсвит? — спросил Свитун, не отрывая взгляда от укутанной в плащ фигуры, очарованный ею, как, впрочем, и все мужчины вокруг.
— Да откуда ты взялся? — возмутился говоривший.
— Из Нортумбрии.
— Это младшая дочь лорда Этельхельма. Вам, северным крысам, пора бы к ней привыкнуть.
— О, к этому я мог бы привыкнуть, — почтительно сказал Свитун.
— Привыкнуть — потому что она будет жить в вашей паршивой стране. Бедная девочка.
А человек, сопровождавший Эльсвит — Вальдере, военачальник моего двоюродного брата.
Мой кузен искал себе жену.
Этельхельм придумал изощрённую месть. Он собрался в Беббанбург.

Глава 2 

Мы переночевали в конюшне «Гуся» на куче грязной соломы, разделив это вонючее стойло с шестью другими постояльцами. За одну серебряную монету купили завтрак всем четверым — чёрствого хлеба, кислого сыра и разбавленного эля. Я услышал звук грома и взглянул на небо, но хотя всё ещё дул сильный ветер и низко нависали серые тучи, не было ни шторма, ни дождя. Я понял, что слышал грохот пустых бочек, катившихся по улице за таверной. Я подошёл к воротам и увидел людей, заносящих внутрь полдюжины громадных чанов. Еще один человек тащил на верёвке вьючных мулов, нагруженных полными корзинами соли.
Я подозвал Свитуна и дал ему денег.
— Останься здесь на день, — сказал я ему, имя в виду «Гуся». — Не встревай в драки. Не напивайся. Не лезь на рожон. И держи ухо востро.
— Да, гос... — ему удалось остановиться, прежде чем договорить «господин».
Ему ужасно нравилось называть меня дедом, когда нас слышал кто-то чужой, но если мы были одни — с трудом удавалось не сказать «господин». Сейчас мы одни, но рядом, во дворе таверны, десяток людей — одни плескались, умываясь водой из лошадиных корыт, другие пользовались уборной у восточной стены. Это была просто глубокая канава, закрытая деревянным помостом, якобы промываемая ручьём. От неё воняло.
— Просто не мешай девушкам болтать и слушай!
— Да, гос... но... — он с сомнением посмотрел на серебряные шиллинги. Похоже, его удивила моя щедрость. — А ничего, если я?.. — он опять не решился договорить.
— Они не станут с тобой говорить, если ты им не заплатишь, — сказал я, — а ты ведь платишь не за разговоры, так?
— Да, гос...
— Тогда делай, что положено.
Я сомневался, что хоть одна из девушек уже проснулась, но Свитун немедленно отправился в большой зал таверны.
Похоже, Осви обиделся.
— Это и я мог бы...
— Сегодня вечером, — перебил я его, — твоя очередь будет вечером. Свитун к тому времени уже устанет. А теперь давай уберемся из этого зловония.
Мне хотелось узнать, куда катили те бочки, и ответ на это тут же нашёлся — мы не прошли и тридцати шагов от задних ворот двора таверны, как услышали жалобный визг. Кучка людей забивала свиней на широкой улице, ведущей на восток, за город. Двое орудовали топорами, остальные держали ножи и пилы.
Животные верещали, понимая, что их ждёт, люди размахивали топорами, брызги крови летели на стены дома и стекали в уличные рытвины. У края бойни лаяли собаки, на крыше расселись вороны, а женщины пытались собирать свежую кровь в миски, горшки и вёдра, чтобы потом смешать её с овсом. Мясники грубо срезали мясо с туш — окорока, спины, животы — и бросали другим, укладывавшим мясо и соль слоями в огромные бочки. Они укладывали также и ножки вместе с почками, но многое отбрасывали. Головы, внутренности, сердца и лёгкие они выбрасывали, как мусор, собаки дрались за требуху, женщины подбирали клочки мяса. Животных, визжащих всё громче, подтаскивали вперёд и раскалывали им черепа тупыми топорами. Такая растрата голов и сердец указывала на то, что эти люди очень спешили.
— Неправильно это, — пробормотал Сердик.
— Что, зря выбрасывать головы? — спросил я.
— Свиньи умные, господин... — он вздрогнул, — извини. Мой отец держал свиней. Он всегда говорил, что они умные. Свиньи же всё понимают! Убивать их надо неожиданно. И только так.
— Это всего лишь свиньи! — презрительно сказал Осви.
— Это неправильно. Они понимают, что происходит.
Я не мешал им спорить. Я вспомнил, что отец Катвульф, шпионивший для Этельфлед, сообщил, что флот выйдет в море после праздника святой Инсвиды, а до него ещё несколько недель. Но ведь Этельхельм, как и я, тоже мог распространять ложные слухи, чтобы сбить с толку врагов. Если эта безумная бойня что-нибудь да значила, то флот отправится гораздо раньше дня святой Инсвиды. Может, в ближайшие несколько дней или даже сегодня! Иначе почему здесь Эльсвит? Не может же отец заставить девушку несколько недель ждать в этом унылом городке Восточной Англии, да и своему войску он не позволил бы бездельничать так долго.
— Идём в гавань, — сказал я Осви и Сердику.
В куче дров у таверны я нашёл кривую палку. Проходя мимо «Гуся», я хромал, сгорбив спину и опираясь на неё. Конечно, из-за этого я шёл медленно, но надеялся, что глядя на этого убогого старика, хромого и кривобокого, никто но догадается, что перед ним — Утред Воитель. Когда мы переходили по неровному мостку на причал, я позволил Сердику взять меня под руку. Моя палка стучала по доскам, а когда Сердик отпустил меня, я немного пошатнулся. Ветер здесь дул сильнее, завывал в снастях пришвартованных кораблей, гнал по реке быстрые пенные волны.
Вдоль берега тянулась длинная пристань, из неё выступали два пирса. Старые причалы были переполнены, многие корабли стояли бок о бок, кое-где три корабля связаны вместе — два позади того, что стоит у причала.
Эльфсвон стоял в середине длинной пристани, дюжина людей из его команды, думаю, так и спали на борту. В городе больше нет мест, все таверны переполнились, и если Этельхельм или иной предводитель этого войска, кем бы он ни был, не уведёт их отсюда в ближайшее время, могут случиться неприятности. Праздные мужчины способны причинить много вреда, особенно если у них полно эля, шлюх и оружия.
Я видел, что в основном это торговые суда с глубокими трюмами, носы у них ниже, чем у боевых кораблей. Некоторые казались брошенными, один почернел и наполовину полон воды. На борту не было видно свёрнутых парусов, только один обрывок, хлопающий на ветру, но с внешней стороны к нему привязали ещё один корабль. Другие суда аккуратно загружены бочками и ящиками, и на борту каждого — по три-четыре человека. Я насчитал четырнадцать таких торговых судов, готовых выйти в море.
Дальше стояли боевые корабли — более длинные и узкие, более грозные. У многих на носу высился крест, как у Эльфсвон. Всего, считая Эльфсвон, их восемь, у всех на борту люди, и у большинства кораблей чистые корпуса. Я остановился рядом с одним, глянул в пенящуюся воду и увидел, что корабль недавно вытаскивали на берег, чтобы счистить водоросли. С чистым корпусом скорость больше, а в море скорость выигрывает битвы.
— Чего тебе тут надо, хромой? — зло спросил какой-то человек.
— Благослови тебя Бог, — ответил я, — благослови Бог.
— Убирайся прочь и сдохни, — рявкнул человек, осеняя себя крестом.
Калека означал неудачу. Ни один моряк добровольно не выйдет в море с калекой на борту, и даже появление хромого рядом с кораблём может привлечь злого духа.
Я повиновался первой его команде и заковылял дальше вдоль пирса. На том корабле я насчитал шестнадцать пар скамеек, значит, тридцать два гребца. На Эльфсвон и двух кораблях, привязанных у его носа и кормы — ещё больше. Скажем, по пятьдесят человек на каждом. Получается, на восьми боевых кораблях Этельхельма где-то около четырёх сотен воинов, а на грузовых судах — ещё больше. Это целая армия.
И я не сомневался, что эта армия направлялась в Беббанбург. Мой кузен — вдовец, а Этельхельм снабдит его невестой. Моего кузена морили голодом, вынуждая сдаться, а Этельхельм доставит ему провизию. У моего кузена достаточно людей, чтобы удерживать стены Беббанбурга, но слишком мало для того, чтобы вернуть свои земли — и Этельхельм привезёт ему воинов.
А что же Этельхельм получал взамен? Он становился хозяином северной Нортумбрии и человеком, прославленным за изгнание скоттов с саксонских земель. Он получал хорошо защищённую крепость, откуда начал бы вторжение с севера в королевство Сигтрюгра, и этой атакой разделит силы моего зятя, когда Эдуард нападёт с юга. Он займет крепость столь грозную, что сможет открыто противостоять Эдуарду Уэссекскому. Он будет настаивать на том, чтобы Этельстана лишили наследства, а иначе вся северная Англия превратится во врагов Уэссекса. И, вероятно, самое приятное — Этельхельм отомстит мне.
— Доброе утро, — крикнул дружелюбный голос, и я увидел Ренвальда, мочившегося у края пирса, — погода всё ещё мерзкая!
Он и его команда явно ночевали на борту Улитки, стоявшей рядом с торговым судном из Фризии. Они соорудили на корме навес из паруса и укрывались под ним от ветра.
— Вы постоите ещё пару дней? — спросил я.
— Ты хромаешь! — нахмурился он.
— Просто бедро ноет.
Он взглянул на низкие облака.
— Будем стоять, пока такая погода. Пройдут дождь и ветер, тогда и поплывём. А ты нашёл свою семью?
— Я больше не уверен, что они всё ещё здесь.
— Дай Бог, чтобы они нашлись, — великодушно сказал он.
— Если мне придётся вернуться на север, возьмёшь нас? — спросил я. — Я заплачу.
Он усмехнулся в ответ.
— Я отправляюсь в Лунден! Но ты найдёшь много других кораблей, идущих на север! — он опять посмотрел на небо. — Может, сегодня прояснится, тогда завтра и отплывём. Пусть погода установится, да? И тогда выйдем в море, с завтрашним отливом.
— Я хорошо заплачу, — сказал я. Я начал опасаться, что придётся возвращаться по Хамбру раньше, чем я собирался, и мне хотелось бы рассчитывать на Ренвальда.
Он не ответил — он пристально смотрел в море.
— Боже всемогущий, — выдохнул он, и я, обернувшись, увидел входящий в устье реки корабль. — Наверняка у этого бедолаги выдалась тяжёлая ночь, — перекрестившись добавил Ренвальд.
Под тёмным небом корабль выглядел мрачно. Это был драккар, длинный и низкий, взмахи вёсел влекли его против течения, и парус плотно обвился вокруг мачты. Он казался потрёпанным, с рваными парусами и снастями, которые трепал ветер. Высоко вздымающийся нос увенчан крестом, по ветру струился длинный чёрный флаг.
Корабль развернулся к пирсу, от его носа разбегались короткие волны с барашками, усталые гребцы сражались с ветром, течением и приливом.
Кормчий направлял тёмный корабль прямо к Эльфсвон, и я ждал, что команда Эльфсвон станет кричать, чтобы он свернул, но к моему удивлению, они ожидали его со швартовыми канатами. Канаты бросили, гребцы подняли вёсла, и вновь прибывшего подтянули к длинному белому кораблю.
— Он из избранных, — завистливо сказал Ренвальд, потом покачал головой. — Прости, я иду в Лунден! Но ты найдёшь другой корабль на север.
— Надеюсь, — ответил я, а потом побрёл дальше по пирсу, посмотреть, кого или что привез этот тёмный корабль.
— Да благословит Бог всех вас! — раздался громкий пронзительный голос, перекрывающий завывания ветра и крики чаек. — Во имя Отца, и Сына, и того, третьего, благословляю вас!
В Думнок прибыл Иеремия.
Безумный епископ, совсем не епископ, а может, даже и не безумный, мой арендатор, плативший ренту лорду Дунхолма. Тот самый тип, что принёс мне однажды пятнадцать серебряных шиллингов, а потом помочился на них. На самом деле звали его Дагфинр Гундарсон, но датчанин, ярл Дагфинр, сам себя провозгласил епископом Иеремией из Джируума. Теперь его грязный корабль пришвартовался рядом с девственно-чистой Эльфсвон, и Иеремия явился в ярких епископских одеждах и с посохом — простой пастушьей палкой, но украшенной серебряным крюком.
— Бог даст вам здоровья! — кричал он, и его длинные белые волосы вздымал ветер. — Бог даст вам здоровых сыновей и женщин, способных рожать! Бог пошлёт вам урожай зерна и фруктов! Пусть умножит Он ваши стада и отары! — он возвёл руки к пасмурному небу, — Я молю тебя, Боже, благослови этих людей и по Твоей великой милости — пролей Твой могучий гнев на всех их врагов!
Полил дождь.
Я удивился, как внезапно начался этот так долго собиравшийся дождь, первые редкие капли быстро сменились бурным ливнем.
Иеремия захихикал, потом посмотрел сквозь струи проливного дождя на пристань, где мы стояли, и должно быть, увидел меня. На голову я накинул капюшон, так что, конечно, узнать меня он не мог. Он увидел калеку с согбенной спиной и тут же направил на меня свой епископский жезл.
— Исцели его, Боже! Пролей милость Твою на эту развалину! — доносился сквозь шум шторма его голос. — Выпрями его, Господи! Сними с него Твоё проклятие! Прошу Тебя во имя Отца, Сына, и того, третьего!
— Гудс Модер, — пробормотал я, на датском это означало Богородица.
— Что, господин? — спросил Сердик.
— Это имя его корабля, — ответил я, — и не называй меня «господин».
— Прости, господин.
Мне говорили, что Богородица — побитая развалюха со щелями в швах и рваными снастями, но если так — она утонула бы даже при лёгких волнах. Но без хорошего ремонта не пережить такую непогоду. Просто Иеремия хотел, чтобы его корабль выглядел неухоженным и грязным. Ветер трепал рваные канаты на мачтах, но я понял, что за всем этим скрывался хорошо снаряженный, исправный боевой корабль.
Иеремия отвернулся от меня и перебрался на палубу Эльфсвон в сопровождении четырёх своих людей в кольчугах и шлемах. Продолжая то ли молиться, то ли проповедовать — я уже не мог его слышать — он пересёк пристань. Мы последовали за ним.
Хлестал ливень, потоки воды стекали с соломенных крыш, заливая узкие улицы. Но Иеремия, казалось, этого не замечал. Он шёл вперед и проповедовал по пути. Два воина Этельхельма, встречавшие его, теперь привели епископа к «Гусю». Он потребовал, чтобы все остановились, и принялся вещать через открытую дверь.
— Шлюхи и пропойцы, — ревел он, — Писание порицает вас! Покайтесь же, жалкие дети Вельзевула! Вы, лакающие эль и жрущие пироги! Кайтесь!
Из-за двери «Гуся» люди изумлённо глядели на увещевавшего тощего, вымокшего до нитки епископа в вышитом облачении.
— Кто исполнен горя? Кто произносит пустые речи? Это они, лакающие вино! Вот, что говорит слово Божье о вас, болтливые пьяные ублюдки! На блудниц обратятся ваши глаза! Верьте, так сказано в Писании! Лицезрел я блудниц, но милостию Божией покаялся! И прощён я! И не убоюсь блудниц!
— Сукин сын рехнулся, — сказал Сердик.
Я далеко не был в этом уверен. Безумному ублюдку как-то удалось пережить правление Бриды в Нортумбрии. Она неистово ненавидела христиан, но Иеремия выжил в этой кровопролитной войне против его бога. Он владел крепостью в Джирууме, но не слишком в ней нуждался. Возможно, подумал я, Брида распознала в нём такого же одержимого, как и она сама, а может, почуяла шутовство в религиозности Иеремии.
Один из стражей Этельхельма взял Иеремию за локоть — похоже, он убеждал разошедшегося пророка уйти из-под дождя к теплу огня. Иеремия позволил себя увести, а мы отправились следом за ними по улице, где дождь смывал со стен свиную кровь. Потом мы вышли на окраину города к просторному, крепкому дому с крутой соломенной крышей, стоявшему на небольшом возвышении. Думаю, места для пира там хватило бы двум сотням человек. Рядом размещались конюшни, амбар и сарай, образуя внутренний двор, там стояли на страже два воина Этельхельма в красных плащах и с копьями. Иеремию провели внутрь. Вряд ли нам стоило входить за ним, кроме того, меня могли там узнать. У стены сарая под соломенной крышей ютилась кучка нищих, и я решил присоединиться к ним. Осви я отправил назад, в «Гуся», а Сердика оставил с собой.
Мы ждали. Сидели, съёжившись среди безногих, слепых и бормочущих попрошаек. Одна женщина с лицом, покрытым кровоточащими язвами, подобралась к двери дома, и охранник отогнал её пинками.
— Тебе сказано было ждать там, — прорычал он, — и благодари нашего лорда за то, что это позволяет!
Лорда? Этельхельм здесь? Если так, думал я, значит, идти в Думнок было ужасной ошибкой. Не потому, что я боялся быть узнанным, но раз он здесь, в городе — значит, его флот точно готов выйти в море, и я не успею связаться со своими людьми и отправить мои корабли, прежде чем он попадёт в Беббанбург. Дрожащий и встревоженный, я сидел и ждал.
После полудня дождь наконец-то закончился. Только порывистый ветер ещё дул, но уже растерял почти всю свою силу. От дома к нам подбежали две собаки, побродили по грязи и лужам, задрали лапы на столб. Девушка принесла кувшин эля двум стражникам, стоявшим у двери, и остановилась, чтобы весело поболтать с ними. Вдали, за потемневшими от дождя соломенными крышами города, я разглядел уходящую в море рыбацкую лодку, её парус туго надувался на холодном ветру. Погода улучшалась, это означало, что флот Этельхельма сможет выйти в море.
— На колени, бродяги, — неожиданно крикнул нам стражник. — На колени, если у вас они есть. У кого нет — преклонитесь как сможете! И постройтесь в ряд!
Из дома вышла большая группа людей. Впереди шли стражники в шлемах и красных плащах, двое священников. Потом я увидел Этельхельма, он с притворной сердечностью обнимал за плечи свою дочь, пытавшуюся приподнять подол светлого платья, чтобы не испачкать в грязи. Девушка по-прежнему выглядела несчастной, но даже страдание не могло скрыть изысканную красоту её бледного лица. Тоненькая и изящная, она казалась хрупкой, несмотря на высокий рост.
С другой стороны от неё шёл Вальдере, воин моего двоюродного брата, на его широкие плечи поверх кольчуги был наброшен чёрный плащ. За ним — пёс Этельхельма, Хротард, ухмыляющийся в ответ на какие-то слова олдерменом. Замыкал шествие Иеремия в сырой от дождя епископской мантии.
Я поднял пригоршню грязи, измазал лицо, а потом надвинул поглубже капюшон, чтобы скрыть глаза.
— Милостыня — это наш долг, — услышал я слова Этельхельма, обращённые к дочери, — если мы хотим милости от Бога, мы, в свою очередь, должны проявлять милосердие к его несчастным чадам. Будь милосердна к ним, дорогая, когда станешь хозяйкой на севере.
— Да, отец, — отрешённо ответила Эльсвит.
Я не рискнул поднять взгляд. Я видел грязь на отделанных серебром сапогах Этельхельма из мягкой кожи. Я видел туфельки его дочери, тонкая вышивка забилась грязью.
— Благослови тебя Бог, — сказал Этельхельм и бросил серебряный шиллинг в руку моего соседа.
Я протянул обе руки и ещё ниже склонил голову.
— От чего ты страдаешь? — спросил Этельхельм. Теперь он стоял прямо передо мной.
Я ничего не говорил.
— Ответь его светлости, — рявкнул Хротард.
— Он... он... — запинаясь заговорил Сердик, стоявший рядом со мной.
— И что с ним? — спросил Хротард.
— Он... он слабоумный, господин.
В мои руки упал шиллинг, потом ещё один — в руку Сердика.
— А ты? — спросил его Этельхельм. — Что у тебя за болезнь?
— Я то... тоже слаб умом.
— Благослови Бог вас обоих, юродивые, — сказал Этельхельм и прошёл дальше.
— Дотроньтесь до него! — Иеремия, идущий позади отца с дочерью, тряс перед нашими глазами полоской грязной серой ткани. — Прикоснитесь к нему! Это дар лорда Этельхельма, дети мои, он обладает силой, великой силой! Коснитесь его! Это настоящий пояс матери Христа, тот, что она носила, когда сын её был распят! Взгляните! Вы увидите на нём Его благословенную кровь! Прикоснитесь к нему, дети мои, и исцелитесь! — Теперь он оказался прямо передо мной. — Дотронься до него, полоумный дурень! — Он пнул меня сапогом. — Коснись одеяния Божьей Матери, и твой разум вернётся к тебе, как птичка в своё гнездо! Дотронься до него, и ты исцелишься! Этот пояс покоился на благословенном чреве, носившем Господа нашего!
Я поднял руку с зажатым в ней шиллингом и шаркнул костяшками пальцев по полоске ткани. В это время Иеремия нагнулся и дёрнул вверх мой заросший щетиной подбородок, заставив поднять голову. Он склонился надо мной и пристально посмотрел в глаза.
— Ты исцелишься, дурень, — неистово произнёс он, — и дьявол, овладевший тобой, оставит тебя от моего прикосновения.
Я смотрел на него — безумные светлые глаза, впалые щёки, орлиный нос, длинные седые волосы. Я заметил, как по его измождённому лицу промелькнуло изумление. Он нахмурился.
— Благодарю, господин, — пробормотал я и снова уронил голову.
Последовала пауза, показавшаяся мне бесконечной, потом он шагнул вперёд.
— Прикоснись, — приказал Иеремия Сердику, и я почувствовал прилив облегчения. Я только один раз встречался с Иеремией, и тогда был по всем великолепии воителя, но он всё же разглядел что-то знакомое в безумном грязном оборванце, в лицо которого только что смотрел.
— А теперь убирайтесь! Ползите отсюда, ковыляйте, пошли прочь! — закричал нам стражник, как только знать удалилась обратно в дом.
— Не спеши, — прошептал я Сердику. Я опёрся на палку, сгорбился и потащился прочь. Мы спускались по невысокому склону к ближним домам, и я, как никогда в жизни, чувствовал себя беззащитным. Я вспоминал ночь, когда шёл в Сиппанхамм, а Альфред нарядился арфистом, чтобы шпионить за датчанами Гутрума, захватившими город. Тогда моё сердце замирало от ужаса, и сейчас, медленно ковыляя по Думноку в сторону «Гуся», я испытывал нечто-то похожее.
Свитун пил за столом. Увидев нас у двери, он подбежал и сообщил мне, что Осви наверху.
— Он поскакал вверх по лестнице, как белка за орехами.
— Так пусть спускается по этой лестнице вниз. Мы уезжаем.
— Прямо сейчас?
— Давай его сюда! Мне всё равно, чем он там занят, просто стащи его с той несчастной девушки и гони вниз!
Я торопился не только потому, что боялся быть узнанным — всё, увиденное мной в Думноке, говорило, что флот Этельхельма готов поднять паруса. К этому времени мой сын и Финан, должно быть, уже переправили наших людей и корабли в Гримесби, и мне нужно побыстрее вернуться в порт. Значит, надо найти корабль, идущий на север.
На шиллинг Этельхельма я купил кувшин эля, и мы с Сердиком выпили его, ожидая Свитуна, но как только они с Осви присоединились к нам, я поспешил уйти из таверны и повёл их к западному пирсу, где стояло на якоре судно Ренвальда. Я заметил, что корабли готовят к выходу в море.
Шторм прошёл, дул лёгкий юго-западный ветер, белые барашки на волнах уменьшились, а вдали, над зеленеющими полями, кое-где сквозь тучи даже пробивалось солнце.
— Господин! — испуганно окликнул меня Свитун.
Я обернулся и увидел бегущих по улице стражников Этельхельма в красных плащах. Их возглавлял Хротард. Показывая на дома, он отправлял людей в лавки, таверны и даже в большую церковь. Трое воинов подбежали к дверям «Гуся» встали там, преграждая путь.
— Сюда, — торопливо позвал я.
На причале стояло несколько лачуг, и я взломал дверь одной из них. Мы обнаружили, что вся она битком набита кучами смотанных снастей, свёртками парусины, грудами сложенных сетей, бочками смолы для конопачения щелей и мешками с углём, предназначенным для того, чтобы плавить смолу.
— Нам нужно спрятаться, — сказал я, — и быстро!
Мы разгребли припасы лавочника, устроив себе прибежище в самой глубине лачуги, потом свалили сети и парусину, чтобы скрыть нашу нору. Напоследок, прежде чем заползти вглубь и укрыться под этой грязной кучей, я пинком опрокинул бочку смолы, чтобы густая жижа через треснувшую крышку медленно просачивалась на пол, прямо перед дверью. Я пытался перегородить или заклинить дверь, но не нашёл ничего подходящего, поэтому просто придавил её другой бочкой, блокируя вход. Потом мы, скрючившись, укрылись в тайнике, натянув поверх голов куски парусины, задыхаясь от вони смолы и угля.
Стена хижины оказалась хлипкой, с огромными щелями между истерзанными непогодой брёвнами. Сквозь одно из таких отверстий я видел, как воины разошлись по всей пристани и обыскивают корабли. Двое остановились совсем рядом.
— Его никогда не найдут, — сказал один.
— Его здесь и нет, — отмахнулся другой. — Этому идиоту-датчанину просто померещилось. Он же свихнулся. И он такой же епископ, как и я.
— Он колдун. Люди его боятся.
— Я не боюсь.
— Эй, вы! — окликнул их Хротард, и поинтересовался, обыскали ли они хижины.
— Давай лучше посмотрим, — устало сказал первый.
Мгновение спустя я услышал звук открывающейся двери. Стражник выругался.
— Не пойду я туда.
— Его здесь нет! — крикнул второй. — Он уже давно удрал, тупые вы ублюдки, — добавил он вполголоса.
— Господи, — выдохнул мне в ухо Свитун.
Я увидел людей, что вели на поводке собак, обнюхивавших всё подряд — и дверные проёмы, и проход между хижинами. Собаки обнюхали и нашу лачугу, но все запахи перекрывала вонь смолы, и они прошли мимо.
Мы затаились чуть дыша, а ближе к вечеру суматоха улеглась, поиски явно прекратились. На корабли, стоявшие на причале, принесли грузы, потом возникла новая суматоха — уезжал Иеремия, и лорд Этельхельм появился в порту, чтобы проститься с ним. Я не слышал ни слова из их разговора, но прополз среди кучи сетей и ножом расширил щель между двумя досками. Я увидел Богоматерь, уходящую на вёслах вниз по реке, в сторону моря. Солнце садилось, прилив был почти полным, мелкие волны накатывались на деревянный настил пристани. Я вернулся в наше укрытие и через другую щель увидел лорда Этельхельма и шестерых его воинов, возвращавшихся в город.
— Сегодня они не уедут, — сказал я.
— Значит, завтра? — спросил Свитун.
— Возможно, — ответил я, понимая, что уже слишком поздно.
Даже если удача будет на моей стороне, и я найду корабль, уходящий с рассветом на север, в Гримесби я опоздал. Флот Этельхельма выйдет из устья Хамбра и подойдёт к Беббанбургу задолго до того, как я смогу поднять своих людей, собрать в путь корабли и отправиться в море.
Я ощутил холод неудачи и инстинктивно потянулся за молотом, но вместо него моя рука сжала крест. Я клял судьбу и надеялся только на чудо.
Я не знал, что теперь делать, и потому не делал ничего.
Мы остались в хижине. Шум и крики давно стихли. Я сомневался, что Этельхельм и в самом деле поверил, будто я в Думноке, но подозрения Иеремии заставили его произвести обыск, который ни к чему не привёл, однако, без сомнения, позволил его людям поживиться.
Тем временем Свитун рассказывал мне о своей болтливой шлюхе.
— Она сказала, что в городе почти четыре сотни воинов, господин.
— Откуда ей знать?
— Один из них говорил ей, — ответил он, как будто это разумелось само собой.
Думаю, так оно и было.
— Что ещё?
— Их лошадей отогнали обратно в Вилтунскир.
Эти сведения были нам полезны и имели смысл. Если бы Этельхельм захотел взять всех лошадей в Беббанбург, ему понадобилось бы ещё по меньшей мере шесть-семь кораблей и время, чтобы сделать в трюмах стойла. Да и не нужны ему лошади в Беббанбурге. Достаточно высадить войско, провести через Морские ворота, а потом заявить о своём присутствии, подняв над стеной крепости флаг со скачущим оленем. Константин больше не хотел терять людей, беря приступом стены, и возможно, сознание того, что войско моего двоюродного брата снабдили провизией и усилили новыми воинами, заставит его отказаться от осады.
И я ничего не мог сделать, чтобы остановить Этельхельма.
Я вспомнил один совет своего отца. Мой брат тогда ещё был жив, и мы втроём изредка собирались вместе за высоким обеденным столом в зале. Отец не слишком любил меня, впрочем, он вообще мало кого любил. Он обращался к моему брату, игнорируя моё присутствие.
— Тебе придётся делать выбор, — сказал он, — и время от времени ты будешь ошибаться. Мы все ошибаемся. — Он нахмурился, глядя в полумрак ночного зала на арфиста, перебиравшего струны. — Прекрати бренчать, — рявкнул он.
Арфист перестал играть. Под столом заскулила охотничья собака, едва увернувшись от пинка.
— Но лучше сделать неправильный выбор, — продолжил отец, — чем не сделать никакого.
— Да, отец, — покорно ответил брат.
Несколько недель спустя он сделал свой выбор, но лучше бы не делал — брат лишился жизни, а я стал наследником Беббанбурга.
Теперь, вспомнив отцовский совет, я задумался о том, какой у меня есть выбор. Никакого, насколько я мог судить. Завтра флот Этельхельма выйдет в море, и после этого мне остаётся только вернуться в Гримесби и ждать новостей о том, что у моего кузена есть невеста и теперь он стал сильнее прежнего.
Да, мне могло помочь только чудо.
Свитун, Осви, и Сердик спали. Как только кто-то из них начинал храпеть, я пинал его, хотя поблизости и не было стражников. Я бросил рулон парусины поверх липкой смолы, открыл дверь хижины и выглянул в темноту. Почему же уплыл Иеремия? Ясно, что он союзник Этельхельма, так почему же он не идет в Беббанбург вместе с ним? Этот вопрос изводил меня, и я не находил ответа.
Я сел на порог хижины, прислушался к шуму ветра и снастей, плеску воды, скрипу покачивающихся лодок. На паре кораблей виднелся тусклый свет. Когда наступит рассвет, в гавани будет оживлённо — на корабли поднимутся люди, понесут множество грузов. Пора было уходить, но безнадёжность сделала меня нерешительным. Наконец, я подумал о Ренвальде. Он наверняка покинет гавань с приливом и отправится в Лунден, но, возможно, золото убедит его пойти вместо этого по Хамбру на север. Оттуда я двинусь домой, в Дунхолм, хватит притворяться, будто я его оставил. С моими мечтами о Беббанбурге покончено.
Двое приблизились к причалу. Я затаился, но они даже не глянули в мою сторону. Один пустил газы, оба рассмеялись. Птицы уже начинали чирикать, близился рассвет. Спустя несколько мгновений в небе на востоке показался первый бледно-серый свет. Первые воины уже пришли на пристань, и скоро за ними последуют остальные.
Но прежде кое-что случилось.
Чудо.
На заре явилось чудо.
Явилось с холодного серого моря.
Силуэты пяти кораблей грозно темнели на фоне рассветного неба.
Они пришли с приливом, весла поднимались и опускались, как птичьи крылья, свернутые паруса темнели на верхушках мачт.
Они пришли с драконьими головами на носах, и первые лучи зари позолотили шлемы, копья и топоры.
Они пришли быстро и принесли пламя. Огонь и корабли — плохие товарищи, я боюсь пожара на море куда больше, чем гнева богини Ран во время шторма, но эти корабли осмелились привезти с собой зажженные факелы, что пылали и оставляли позади полоски дыма.
Нос пятого и последнего корабля вместо драконьей головы украшал крест, и на мгновение я решил, что это Богоматерь, принадлежащая Иеремии, но потом увидел, что корабль длиннее и тяжелее, а мачта слегка наклонена. Я видел на его носу пламя — воины зажигали факелы.
— Подъем! — рявкнул я своим спутникам. — Шевелись!
В моём распоряжении всего несколько мгновений. Может, времени и не достаточно, но выбора у меня сейчас нет, только сбежать, поэтому я повёл трех воинов вдоль пристани до самого западного пирса. Те немногие, что работали на пристани, не обращали на нас внимания и смотрели только на приближающийся флот, а часовой на тонконогой дозорной башне видимо спал, но теперь уже проснулся, увидел пять кораблей и зазвонил в колокол. Но слишком поздно. Весь смысл дозорных — заметить корабли, когда те еще в море, а не когда они уже в нескольких ярдах от того, чтобы принести в Думнок огонь, опустошение и смерть.
Я вскочил на пустой корабль, пересек палубу и прыгнул на Улитку.
— Проснись! — крикнул я Ренвальду, который уже открыл глаза, но ничего не соображал. Он со своей командой спал на корме Улитки под навесом из парусины. Ренвальд тупо уставился на нас четверых. — Ты должен отплыть! — прорычал я.
— Господи Иисусе! — произнес Ренвальд, глядя мимо меня в дальний конец пирса, где один из пяти кораблей протаранил стоящее на якоре судно, разбив ему борт. Полетели первые факелы. Два атакующих корабля гребли к центру гавани, к широкому пространству между двумя пирсами, и каждый врезался в лежащие на берегу лодки, там, где причалы соединялись с пристанью, и я увидел, как воины в кольчугах, с копьями и щитами карабкаются на берег, чтобы построить две стены из щитов и перекрыть доступ к пирсам. В городе лаяли собаки, зазвонил церковный колокол, а дозорный на башне все еще продолжал поднимать тревогу.
— Что там еще? — спросил Ренвальд.
— Это Эйнар Белый, — сообщил я ему, — и он приплыл сжечь флот Этельхельма.
— Эйнар? — Ренвальд, похоже, удивился.
— Он норвежец, — объяснил я, — и ему платит король Константин Шотландский.
Я не был в этом уверен, но Эдуард Уэссекский говорил, что Эйнар переметнулся, соблазнившись шотландским золотом, и я не представлял, кто еще мог приплыть в Думнок, чтобы уничтожить флот, идущий на помощь Беббанбургу.
— Отдать концы! — приказал я Ренвальду.
Он обернулся на норвежцев, встающих в стену из щитов поперек причала. Их было, наверное, человек тридцать, вполне достаточно, чтобы оборонять узкий проход. Начиналась заря, и мир из черного становился серым.
— Дай мне свой меч, — велел я Ренвальду.
— Мы не можем с ними сражаться! — потрясенно сказал он.
Мне нужен был меч, чтобы перерезать канаты. Налетчики уже делали это за нас. Группа воинов бежала вдоль пирса, рубя или сбрасывая причальные канаты небольших кораблей. Они хотели вызвать хаос. Они сожгут или разломают большие корабли, предназначенные для помощи Беббанбургу, но также уничтожат торговый и рыболовный флот Думнока. Когда они видели на стоящих у пирса кораблях людей или груз, то прыгали туда в поисках добычи, и я хотел отплыть на Улитке, прежде чем нас заметят.
— Я не хочу с ними сражаться, — прорычал я и бегом помчался туда, где, как я знал, Ренвальд хранит оружие. Я нырнул под навес, оттолкнул двух его людей, схватил длинный меч и выдернул его из кожаных ножен.
— Господин! — крикнул Свитун.
Я обернулся и понял, что два норвежца заметили на Улитке команду и груз в ее недрах. Должно быть, унюхали запах добычи, потому что прыгнули на соседний корабль и уже собирались перемахнуть на наш.
— Нет!
Ренвальд попытался преградить мне путь. Я c силой оттолкнул его, он споткнулся и упал на груз, а я повернулся — как раз когда воин в кольчуге спрыгнул на нашу палубу. У него не было щита, только меч, а бородатое лицо обрамлял шлем с нащечниками, поэтому я видел только его глаза, нетерпеливые и широко распахнутые. Он счел нас легкой добычей. Он видел меч в моей руке, но считал, что я просто старый моряк-сакс, никак не ровня ему, воину с севера, и просто ткнул в меня клинком, решив пронзить живот, а затем рвануть меч в сторону, чтобы мои кишки вывалились на палубу.
Отразить такой выпад проще простого. Меч Ренвальда был старым, ржавым и, вероятно, тупым, но настолько тяжелым, что отбросил меч противника далеко влево, и прежде чем тот смог снова замахнуться, я ударил наглеца по морде рукоятью меча и попал в край шлема, но с достаточной силой, чтобы враг попятился. Северянин все еще пытался восстановить равновесие, когда я глубоко погрузил клинок ему в кишки.
Меч был тупым, но все же острие проткнуло кольчугу, кожаную безрукавку и мочевой пузырь. Враг издал сдавленный крик, мотнулся вперед и замолотил свободной рукой мне по лицу, стараясь выдавить глаза, но я схватил его за бороду и резко дернул к себе, обратив замах против него же, и отступил в сторону, продолжая тянуть за бороду. Норвежец пролетел мимо, вырвав меч из своего живота, ударился ногами о верхний пояс обшивки Улитки и свалился за борт. Послышался всплеск, крик, и всё: кольчуга утянула его на дно.
Второй нападавший был уверен, что увидит, как его напарник вырежет команду жалких саксов, но тот погиб столь стремительно, что у него просто не было шанса помочь. Теперь он хотел отомстить, но даже не подумал напасть на Свитуна, Осви или Сердика, стоявших без оружия на носу Улитки. Вместо этого он с ревом прыгнул на кучу груза и повернулся ко мне. Он увидел невзрачного, седовласого старика с древним ржавым мечом, и, видимо, подумал, что мне просто повезло отбить первую атаку, и он снова прыгнул, на этот раз намерившись снести мне голову широким замахом меча.
Он был молод, сердит и светловолос, с вытатуированными воронами на щеках. А еще он был глупцом, вспыльчивым зеленым глупцом. На борту Улитки находилось десять человек. Он наблюдал, как я с мастерством опытного воина прикончил его товарища, но видел только команду саксов, в то время как он — скандинавский воитель, волк с севера, и проучит нас, как всегда поступали скандинавы с дерзкими саксами. Юнец взмахнул мечом и одновременно прыгнул на меня. Свирепый, мощный замах, смертельный удар, призванный разрубить мне шею, но очевидный, как и простой выпад первого нападавшего. Я видел это уголком глаза, когда повернулся к нему и ощутил радость битвы, осознание, что противник допустил ошибку, уверенность, что еще один смельчак уже готов присесть на скамьи пиршественного зала Вальхаллы, которые я уже и так порядком заполнил. Казалось, время замедлилось, пока ко мне летел его меч. Я увидел, как лицо юнца исказилось от усилия, вложенного в этот удар, а потом просто пригнулся.
Я просто пригнулся, меч просвистел над головой, я снова встал со вздернутым к небу ржавым клинком, а норвежец все еще летел вперед, прямо на старый меч Ренвальда. Острие прошло через подбородок и рот, позади носа и в мозг, пробив верхушку черепа. Он вдруг словно окаменел с пробитой головой, рука внезапно утратила силу, и меч с грохотом упал на палубу. Я отпустил рукоять своего клинка, оттолкнул труп, подхватил отличный меч из рук норвежца и полоснул по кормовому канату, тремя ударами перерубив его, а затем бросил меч Сердику.
— Переруби носовые! — крикнул я. — Оба! Быстро!
Сердик поймал меч и двумя мощными ударами перерубил оба носовых каната, освободив Улитку, и прилив сразу понес нас прочь от пирса. Третий норвежец заметил, что произошло, увидел еще судорожно подергивающееся тело своего товарища, лежащее на нашем грузе с мечом в голове, прыгнул на корабль, к которому мы были пришвартованы, и сердито закричал на нас, но прилив набирал силу, и мы уже находились вне зоны досягаемости.
Мы рисковали сесть на мель. Свитун заметил у умирающего норвежца прекрасные ножны с отделкой серебром и пытался их отстегнуть.
— Брось! — рявкнул я. — Берись за весло! Сердик, за весло! Быстро!
Сердик, обычно такой медлительный, быстро схватил весло и оттолкнул Улитку от темнеющего слева глинистого берега. Я вытащил ржавый меч из головы умирающего и перерубил им канаты, удерживающие навес над кормой корабля, поскольку тот заслонял площадку кормчего.
— Держи рулевое весло! — прокричал я Ренвальду. — Посади людей на весла! И парус ставь!
Я вложил ржавый меч в руки умирающего. Он хрипел и вращал глазами, но похоже, не мог пошевелить ни руками, ни ногами. Я забрал хороший меч с носа Улитки, убедился, что рукоять старого меча по-прежнему в руке несчастного юнца, и избавил его от страданий. По кипе шкур хлынула кровь, и в это мгновение справа от меня что-то вспыхнуло.
Загорелся один из кораблей Этельхельма, пламя взметнулось по просмоленным канатам и распространилось по пристани. Команду Ренвальда нападение викингов, видимо, ошеломило, и теперь она в суматохе пыталась просунуть весла через отверстия в бортах Улитки.
— Навались! — крикнул Ренвальд.
Хоть утренняя паника и резня сбили его с толку, но всё же он был моряком и понимал опасность сесть на мель. Я бросил меч и разматывал канат, привязанный к мачте, потом кинул конец на палубу, где Осви, стоя прямо на животе мертвеца, рассек ножом веревки, держащие свернутый парус.
Темно-коричневый парус упал, и я потянул канат обратно, а в это время один из людей Ренвальда ухватился за конец паруса и туго его закрепил. Второй натянул другой угол паруса, и я почувствовал, как корабль выровнялся. Ветер дул в спину, с юго-запада, но навстречу поднимался прилив, приходилось использовать и весла, и парус, чтобы двигаться вперед. Ренвальду удалось поставить рулевое весло на место, и Улитка медленно повернула и стала неспешно удаляться от глинистого берега к центру реки.
А в Думноке тем временем шла кровавая бойня.

Глава 3 

Улитка оправдывала своё имя — она мучительно медленно ползла по реке, тупой нос едва двигался в растущем приливе. Скоро поток прилива закончится полосой стоячей воды, потом течение реки понесёт нас к морю, но до тех пор даже такое медленное продвижение требовало тяжёлого труда.
На берегу шла бойня, на двух пирсах горели корабли. На некоторых из них перерубили канаты, и теперь корабли дрейфовали по течению.
Солнце уже поднялось над горизонтом, и я видел воинов, выстраивающихся в стену из щитов перед «Гусем». Вскоре они бросятся в атаку и сметут норвежцев, преграждающих путь к пирсу, но спасать большую часть кораблей уже поздно. Из тех, что стояли у речного причала, на плаву оставались лишь немногие, и среди них флагман Этельхельма, Эльфсвон. Я видел толпу воинов на борту, некоторые держали наготове длинные вёсла, чтобы не допустить приближения дрейфующих горящих кораблей к бортам белого корабля.
— Лучше плыть вверх по течению, — прокричал мне Ренвальд, — тогда оторвемся от сволочей.
Он предлагал войти с приливом вглубь, в более мелкие воды реки, и там мы будем в безопасности от кораблей налетчиков, ведь их осадка раза в два больше, чем у Улитки. Конечно же, он был прав, но я покачал головой.
— Мы пойдем в открытое море, — сказал я, — а потом ты поведешь нас на север, к Гримесби.
— Мы же плывем в Лунден, — сказал Ренвальд.
Я подобрал отличный меч юного норвежца и ткнул в сторону Ренвальда окровавленным острием.
— Ты поведешь нас в Гримесби, — повторил я медленно и четко.
Он вытаращился на меня. До сих пор он считал меня немощным стариком, плывущим в Восточную Англию, чтобы найти могилу семьи, но я прекратил горбиться. Расправил плечи, перестал мямлить и заговорил твердо, и он только что наблюдал, как я зарубил двух человек с такой же легкостью, как он выпотрошил бы пару селедок.
— Кто ты такой? — спросил он.
— Меня зовут Утред Беббанбургский, — ответил я.
На мгновение он просто онемел, потом оглядел свою команду — те прекратили грести и таращились на меня с открытыми ртами. Ренвальду пришлось откашляться, прежде чем он снова смог говорить.
— Мы идем в Гримесби. За весла!
— Тебе заплатят, — пообещал я ему, — щедро заплатят. А для начала — держи этот меч. Я вытер острие клинка о шкуры из груза и сунул меч под низкую рулевую площадку.
Улитке всё же удалось пересечь реку и подойти к северному берегу, где течение прилива было сильнее, но тяжёлый корабль по-прежнему двигался ужасно медленно, несмотря на шесть вёсел и большой парус. Но всё же мы ползли к морю, а тем временем на другом берегу Эйнар Белый доказывал, что не зря носит прозвище Невезучий.
Поставить воинов на берегу, чтобы преградить путь к обоим пирсам, пока остальные его люди уничтожают флот Этельхельма, вероятно, казалось Эйнару отличной идеей. Но эти две не слишком большие стены из щитов подверглись атаке разъярённых западных саксов, стекавшихся в гавань с городских улиц и переулков и построившим свои стены из щитов. К тому же, думаю, норвежцы устали. Они прибыли на рассвете и наверняка утомились после того, как всю ночь гребли против ветра. Кажется, восточная стена из щитов ещё держалась, но я видел, что вторая распалась, а выжившие воины спасаются бегством, перебираясь через пришвартованные суда, чтобы оказаться в безопасности на ближайшем корабле Эйнара. Но корабль вовсе не был в безопасности. Прилив прибил его к пирсу, разъярённые саксы преследовали беглецов, запрыгивая на нос и корму застрявшего корабля. Я видел, как сверкают клинки, видел людей, прыгавших за борт в неглубокую воду, видел, как они гибли. Этот корабль был обречен.
Как и многие из флота Этельхельма. В конце причала сгущался дым, затемняя рассветное небо. На нескольких торговых суденышках норвежцы попытались удрать из заварухи, последовав за нами вниз по реке, а за ними полыхало не меньше трех боевых кораблей Этельхельма.
Кажется, его собственный корабль, Эльфсвон, уцелел, как и два других боевых корабля западных саксов, стоявшие с ним на одном причале, но большая часть флота горела, тонула или была захвачена.
Команда самого большого корабля Эйнара, драккара с тёмным корпусом и крестом на носу, всё ещё бросала горящие факелы в другие корабли Этельхельма, но начала отходить, когда отступила оставшаяся стена из щитов. Другой корабль Эйнара приблизился к восточному пирсу, и я увидел, как на него прыгают норвежцы. Потом они взялись за вёсла, удирая от мести саксов. Последним горящую пристань покинул большой корабль с крестом, и сквозь дым я увидел флаг на его мачте. Спустя мгновение ветер подхватил его, ткань развернулась. Изображённая на флаге красная рука держала крест.
— Чей это символ? — спросил я.
— Это корабль скоттов, — ответил Ренвальд, а флаг — Домналла.
— Воина Константина?
— И удачливого к тому же, — ответил Ренвальд, оглядываясь на разбитые и горящие корабли.
Из пяти кораблей, что пришли в Думнок на рассвете, только четыре уходили теперь по реке, но в сопровождении дюжины захваченных грузовых судов. Должно быть, Эйнар, если остался в живых, принял Улитку за один из таких, когда его длинный драккар обогнал нас в устье реки, даже не попытавшись остановить. Вместо этого кормчий тёмного корабля Домналла махнул нам рукой, и мы помахали в ответ. Потом Улитка вышла в открытое море, мы отложили вёсла, и большой парус понёс нас вдоль побережья.
— Он зовётся Трианаид, — сказал Ренвальд, кивнув в сторону корабля скоттов.
— Трианаид? — переспросил я.
— Это значит Троица, — ответил он. — я видел его в Форте. Но никогда прежде не встречал так далеко на юге.
— Я думал, все корабли Константина воюют с норвежцами на островах.
— Большинство. Но Трианаид он держит поближе к дому.
— Теперь он держит его в Беббанбурге, — угрюмо сказал я.
— Да, господин, именно так.
Единственным утешением мне служило понимание, что Трианаид, как и флот Эйнара, возле Беббанбурга окажется в тяжелых условиях. Они не могут воспользоваться гаванью крепости, куда можно войти только через узкий пролив прямо под северной стеной, через хорошо защищённые Морские ворота. Корабли, входившие в этот пролив, могли забросать камнями и копьями, а значит, корабли Эйнара вынуждены будут скрываться на мелководной стоянке между Линдисфареной и материком. Это тесное и неприятное убежище, а в шторм — просто опасное.
Когда я был мальцом, там однажды нашло убежище шотландское торговое судно, а ночью шторм усилился, и проснувшись, мы обнаружили, что его выбросило на берег. Помню, как радовался отец, когда понял, что и лодка, и груз теперь принадлежат ему. Он позволил мне поехать с воинами, которые поскакали по песку и окружили севший на мель корабль, когда отступил прилив. Пять человек экипажа, конечно, сразу же сдались, но мой старший брат всё равно приказал их убить.
— Это же скотты! — сказал он мне. — Отбросы! А тебе известно, что делать с отбросами!
— Они христиане, — возразил я. Тогда, лет в семь или восемь, я ещё пытался стать маленьким добрым христианином и таким образом избежать пусть и не сильных побоев отца Беокки.
— Они скотты, глупец, — ответил брат. — Избавляйся от этих ублюдков! Хочешь убить одного?
— Нет!
— Ты жалкий слабак, — презрительно сказал он и поднял меч, избавляя мир от отбросов.
В конце концов, на том выброшенном на берег судне не оказалось ничего ценного, только груз овечьих шкур, одна из которых на следующие два года стала покрывалом для моей кровати.
Пока я вспоминал эту историю, Ренвальд отдал рулевое весло одному из своих гребцов и вытащил меч молодого норвежца из-под рулевой площадки. Он стал рассматривать рукоять, восхищаясь серебряной резьбой, украшающей крестовину.
— Дорогое оружие, господин, — сказал он.
— Скорее всего франкское, — ответил я, — и от него тебе будет больше пользы, чем от той ржавой железяки, что ты называешь мечом.
Он улыбнулся:
— Я могу оставить его себе?
— Оставь, продай, как хочешь. Но смазывай клинок. Негоже, если хороший меч заржавеет.
Он затолкал меч обратно в щель.
— Так ты направляешься в Беббанбург, господин?
Я покачал головой:
— Нет, во Фризию.
— И поэтому сначала ты заехал в Думнок? — проницательно спросил он.
— У меня были дела в Думноке, — резко ответил я, — а теперь мы отправляемся во Фризию.
— Да, господин, — сказал он, явно мне не поверив.
Мы плыли с попутным ветром, а впрочем, Улитка не «плыла». Она тяжело тащилась, обгоняемая кораблями Эйнара. Я видел, как его корабли скользят по сверкающему морю, освещённые солнцем, выглядывавшим из-за рваных облаков, что покрывали небо на севере и востоке.
Задумавшись, я хотел коснуться молота, чтобы поблагодарить Тора за чудо, но под моими пальцами оказался крест, и я решил, что он принёс мне удачу. Один из самых сильных доводов христианства — судьба улыбалась его приверженцам. Христианский король, по словам их колдунов, выигрывал больше битв, получал большую ренту, имел больше сыновей, чем правитель-язычник. Я надеялся, что это неправда, но в тот момент постарался молитвой поблагодарить христианского бога, заставившего судьбу улыбаться мне в последние несколько часов.
— Сегодня Этельхельму не выйти в море, — сказал я.
— Ему понадобится пара дней, чтобы оправиться от этого нежданного нападения, — согласился Ренвальд. — Он потерял несколько хороших кораблей.
— Да, ему придётся невесело, — с радостью отозвался я.
Моё чудо случилось. Эйнар дал мне то, в чём я так отчаянно нуждался — время. Этельхельм собирался привезти припасы и подкрепление в Беббанбург, но теперь большая часть провизии потеряна, а многие его корабли разрушены.
А потом судьба снова мне улыбнулась.
Прямо к северу от Думнока в море впадает река Уэвенге. В её устье в построенных из плавника хижинах живут несколько рыбацких семей. Это омываемое волнами побережье так и манит моряка встать там на якорь, но к нему опасно приближаться. Дальше, вглубь берега, сияет на солнце большой залив, а за ним, как я знал — путаница озёр, болот, речушек, ручьёв и илистых отмелей — обиталище водяных птиц, угрей, рыб, лягушек и прочей болотной живности. Я никогда не плавал в Уэвенге, но слышал о кормчих, что рискнули войти в то мелководье и вернулись оттуда живыми. И вот, когда флот Эйнара поравнялся с устьем реки, из этого ненадёжного убежища показался корабль.
Слыхал я, что Иеремия, безумный епископ — отличный мореход, и похоже, так оно и есть — ведь он покинул Думнок в конце дня, и значит, вошёл в Уэвенге уже в наступающей темноте. Сейчас Богоматерь вышла из устья реки, уверенно обходя мелководье. Её раздувавшийся вдалеке парус был украшен крестом. Корабль двигался быстро, легко скользил в открытое море, рваные снасти трепал ветер. И я уже видел, как развеваются по ветру седые волосы Иеремии — он держал рулевое весло.
Меня удивило, что Иеремия оставил Думнок, не дожидаясь отплытия флота Этельхельма, не пошел вместе с ним, и теперь я получил ответ. Я считал его союзником Этельхельма — естественное предположение после того, как тепло приветствовал Иеремию Этельхельм. А ещё я слышал, как Иеремия хвастался даром Этельхельма — заляпанным пояском, якобы принадлежавшим матери Христа, а скорее всего — полоской грязной ткани, обрывком рубахи кухонного раба.
Союз между Этельхельмом и Иеремией имел смысл. Может, Иеремия и безумец, но всё же у него есть пристань и форт в устье реки Тинан, и в то время как Константин предъявляет права на земли Беббанбурга, Иеремия владеет самым северным фортом Нортумбрии. У него есть корабли и воины, а главное — он лучше всех знает побережье Нортумбрии. Я сомневался, что мореходам западных саксов известно, где скрывались мели и подводные скалы, а вот Иеремия знал, так что, собираясь в крепость, Этельхельм был бы рад взять его проводником. Я не сомневался, предполагая, что он союзник Этельхельма — до тех пор, пока не увидел его тёмный корабль выходящим из Уэвенге, чтобы присоединиться к флоту Эйнара. Я увидел, что он помахал Трианаид, а потом Богоматерь повернула на север и вышла в море вместе с врагами Этельхельма.
— Он шпионил для них в Думноке, — сказал я.
— Я думал, он союзник лорда Этельхельма, — Ренвальд был удивлён не меньше меня.
— Я тоже, — признался я.
Теперь, кажется, Иеремия стал союзником скоттов. Я рассматривал его корабль и думал, что неважно, чей он союзник, главное — он мой враг.
Скотты — мои враги.
И западные саксы — мои враги.
Гарнизон в Беббанбурге принадлежит моему врагу.
Иеремия — мой враг.
И Эйнар Белый — тоже.
Остается надеяться, что другом станет мне судьба.
Мы плыли на север.
В Гримесби, хоть он и меньше Думнока, стояли такие же побитые непогодой и морем дома, там так же пахло солью, гарью и рыбой, и такие же просоленные морем рыбаки тяжко трудились, добывая себе пропитание в холодных высоких волнах. Там имелись пристань и стоянка для кораблей, а за городским рвом тянулось унылое болото. Гримесби считался нортумбрийским, а значит ривом в тот год был датчанин по имени Эрик — человек с суровым лицом и сильными руками, обходившийся со мной с осторожной учтивостью.
— Значит, ты уходишь, господин? — спросил он.
— Во Фризию, — ответил я.
— Я слышал об этом, — сказал он, потом помолчал, выковыривая козявки из толстого носа. Он сбросил их на пол таверны. — Я намерен взять налог за всё, что ты вывозишь из порта, — продолжил он, — лошадей, домашний скарб, товары — за всё, кроме людей и провизии.
— Этот платеж пойдет королю Сигтрюгру?
— Да, — с опаской ответил он. Он знал — мне известно, что заплатит он только часть того, что причитается, возможно даже преступно малую часть. — Я плачу Йорвику налог и причальные сборы.
— Конечно, я так и знал, — ответил я и положил на стол золотую монету. — Думаю, Сигтрюгр простит мне, если я не заплачу, согласен?
Он широко открыл глаза от удивления. Когда в последний раз я платил в Гримесби причальный сбор, он составлял один пенни в день. Монеты, лежащей перед ним на столе, хватило бы, чтобы на год оплатить стоянку для целого флота.
— Я считаю, он простит тебя, господин, — сказал Эрик.
Монета исчезла.
Я положил на её место серебряную монету.
— Я забираю в море три своих корабля, — сказал я ему, — ухожу на две недели, а может, и дольше. Но не беру с собой женщин и детей. Они останутся здесь.
— Женщины в море приносят несчастье, господин, — ответил он, пожирая глазами монету. Ему не терпелось узнать, что ещё я хотел купить.
— Моим женщинам нужна защита, — сказал я. — Я мог бы оставить здесь воинов, но мне понадобятся все мои люди. Мы поплывём, чтобы захватить земли во Фризии. — Он кивал, показывая, что верит. Может, он верил, а может и нет. — Мне ни к чему на борту женщины и дети, — продолжил я, — ведь, возможно, нам придётся сражаться с лордами Фризии, обороняющими этот клочок земли.
— Уж конечно, они не нужны, господин.
— Но мои женщины должны оставаться в безопасности, — напирал я.
— У меня найдётся дюжина хороших воинов, чтобы проследить за порядком, — ответил он.
— Значит, когда я вернусь, — сказал я, — или когда пришлю людей за своей семьёй, все они будут в безопасности, и вреда им никто не причинит?
— Я клянусь тебе, господин.
— Сигтрюгр пришлет людей для их охраны, — сказал я.
Я отправил Сигтрюгру послание и был уверен, что он пришлёт несколько воинов. — Но эти люди прибудут только через день или два.
Он потянулся за монетой, но я накрыл её ладонью.
— Если к моим женщинам станут приставать, — сказал я, — знай, что я ещё вернусь.
— Обещаю, они будут в безопасности, господин.
Я убрал руку, и вторая монета исчезла. Мы оба плюнули на ладони и пожали друг другу руки в знак согласия.
Мой сын привёл в Гримесби шесть кораблей, нагруженных людьми. Женщин, детей и тяжёлый груз привезли на кораблях по реке, а воины скакали на конях из Эофервика. Все таверны в городе переполнились, и некоторые семьи жили на борту трёх боевых кораблей, стоявших у самого длинного городского причала. Неподалёку, на пирсе, стояли три больших торговых судна, купленные моим сыном.
— На них не хватит места для двух сотен лошадей, — мрачно сообщил он мне, — хорошо, если сможем поместить шестьдесят. Но это единственные корабли, которые удалось купить.
— Они сгодятся, — сказал я.
Теперь оснащением судов для перевозки лошадей занялся Берг.
— Люди часто меня спрашивают, зачем это, господин, — сказал он мне, — и я им отвечаю, как ты велел — что я не знаю. Только, похоже, всем известно, что мы собираемся во Фризию.
— Ну и хорошо, — сказал я, — очень хорошо. И тебе больше незачем хранить этот секрет.
Берг строил в трюмах стойла, необходимая предосторожность, чтобы удерживать перепуганных лошадей во время путешествия по морю. Берг командовал работой, и люди старались, а у меня не хватало духа сказать ему, что эти корабли, возможно, и не понадобятся, что они — просто часть обмана, чтобы попытаться убедить всех вокруг, будто я оставил все мысли отвоевать Беббанбург и вместо этого увожу своих людей и скот в новые земли. Я безрадостно думал, что в конце концов эти корабли придётся продать, и наверняка за них не удастся выручить ту цену, что я заплатил. На ближнем корабле стойла строили с десяток человек, громко стучавших молотками и пилами.
— А сейчас останови работу, — приказал я Бергу, — и сними с этих трёх кораблей звериные головы.
— Снять их, господин? — удивился он.
Два из трёх боевых кораблей венчали прекрасные, недавно вырезанные драконьи головы, а третий, самый большой, украшала великолепная голова волка. Берг поставил их, чтобы порадовать меня, а я теперь требовал снять их с носа кораблей.
— Сними их, — велел я, — и приладь христианские кресты.
— Кресты! — поразился он.
— И большие. А людям, живущим на тех трех кораблях, придется сегодня же убраться. Они могут и на торговые суда устроиться. А мы поднимем паруса завтра на заре.
— Завтра, — радостно повторил он.
— И вот еще что, — сказал я. — Лошади тут?
— В конюшнях по всему городу, господин.
— У тебя ведь серая, да?
— Хрэзла! Отличная лошадь!
— Отрежь ей хвост и принеси мне.
Он уставился на меня как на безумца.
— Тебе нужен хвост Хрэзлы?
— Сначала займись этим, а потом крестами. Мой сын погрузит на корабли провизию.
Мой сын уже организовал людей, чтобы таскали припасы на пристань. Я велел ему купить двухнедельный запас пищи и эля на сто шестьдесят девять человек.
Потому что именно столько я собирался взять на север. Сто шестьдесят девять воинов, чтобы драться с моим кузеном, драться с войском Этельхельма и силами короля Шотландии. Они были славными воинами, почти все — закаленные в битвах, и совсем немного тех, кто еще не стоял в стене из щитов и не познал ужас сражения, когда враг стоит так близко, что чувствуешь смрад эля в его дыхании.
Я щедро заплатил Ренвальду. Монет у меня осталось мало, и я отдал ему один свой серебряный браслет с рунами.
— Я получил его в битве к северу от Лундена, — объяснил я и показал на руны. — А это имя человека, которого я убил. Хагга. Он не должен был умереть. Только не в тот день.
— Не должен был?
— Они просто разведывали местность. Их было шестеро, а нас восемь. Мы охотились. Хагга решил сразиться.
Я помню Хаггу. Он был юнцом на хорошем коне, в отличном шлеме, что был ему велик, шлеме с нащечниками и выгравированной на навершии ухмыляющейся рожей. Видать, он решил, что мы станем легкой добычей — никто из нас не надел кольчуги, к тому же среди нас было две женщины. Он выкрикивал оскорбления, вызывал нас на бой, и мы сразились, раз уж он так этого хотел, хотя кончилось всё быстро. Я с силой треснул его по шлему Вздохом Змея, и слишком широкий шлем перекосился и ослепил Хаггу. Как жалко он кричал, умирая!
Я посмотрел на Улитку, стоящую на якоре у одного из пирсов Гримесби.
— И купи себе суденышко побыстроходней, — сказал я Ренвальду.
Тот затряс головой.
— Она славно мне служит, господин. Она вроде меня — медленная, но верная.
— Значит, на нее можно положиться. Когда всё это закончится, — продолжил я, — можешь полагаться на меня, как на друга.
— Во Фризии, господин? — улыбнулся он.
— Во Фризии, — улыбнулся я в ответ.
— Я помолюсь за тебя, господин.
— Благодарю тебя за всё, — сказал я.
На закате я шел с Финаном по тропе вдоль канавы для нечистот за городом. Я рассказал ему многое из того, что случилось в Думноке, но он хотел знать больше. Я же первым делом расспросил его об Этельстане и получил заверения, что молодой принц в безопасности в доме Сигтрюгра.
— Он хотел отправиться с нами, — сказал Финан.
— Не сомневаюсь.
— Но я сказал, что это невозможно. Боже, представляешь, какой начнется переполох, если он погибнет или его возьмут в заложники? Боже упаси!
— Он знает, что не может поехать, — ответил я.
— Но всё равно хотел.
— Чтобы его убили? А обвинили бы в этом меня, перемирие тут же бы закончилось, и мы бы оказались по шею в дерьме.
— А сейчас разве нет?
— Только до подмышек.
— Тоже не сахар, да?
Несколько шагов мы прошли молча.
— Ну и? — спросил он. — Так лорд Этельхельм оказался в Думноке?
— Раздавал серебро, — ответил я и поведал Финану всё остальное, а закончил своим планом по захвату Беббанбурга.
Он молча слушал, пока я не закончил, а потом поинтересовался:
— Король Эдуард сказал тебе, что около Беббанбурга четыре сотни скоттов?
— И командует ими человек по имени Домналл.
— Говорят, он дерется как зверь.
— Прямо как ты.
Финан улыбнулся.
— Так значит, четыре сотни скоттов?
— Так сказал Эдуард. Но это, возможно, с учетом гарнизонов, что Константин оставил на стенах фортов, а значит, в Беббанбурге у него по меньшей мере двести пятьдесят воинов.
— А сколько человек у твоего кузена?
— Точно не знаю, но он может собрать не меньше трехсот. Эдуард считает, что в крепости у него две сотни.
— А Эйнар?
— Он потерял один корабль и людей в Думноке, но у него еще осталось четыре корабля с командами.
— Скажем, еще сто двадцать?
— Не меньше, — согласился я.
— А сколько у Этельхельма?
— Если он все-таки отплывет, то возьмет с собой как можно больше людей. Три сотни, может больше, — предположил я.
— А у Иеремии?
— Пятьдесят или шестьдесят. Но его в Беббанбурге не будет.
— Не будет? — засомневался Финан. Он нахмурился, подобрал камешек и запустил его по глади заросшего тиной пруда. — Откуда тебе знать, что Иеремия сейчас не на пути к Беббанбургу вместе с Эйнаром?
— Ниоткуда.
— Так ты просто предполагаешь.
— Иеремия предает всех подряд, — объяснил я, — и не захочет принимать чью-либо сторону. Если он отплывет в Беббанбург, то придется ему либо причаливать с Эйнаром, и тогда мой кузен узнает, что его предали, либо он встанет в бухте Беббанбурга, и тогда о предательстве узнает Константин. Иеремия хочет оказаться на стороне победителя, и потому может присоединиться к любому. Пусть он безумен, но не глуп. Помяни мое слово, он ушел в Джируум и там пережидает, когда всё прояснится.
Финан кивнул, согласившись с моими доводами.
— Но все-таки, — сказал он, — если мы сумеем проникнуть внутрь, то нам придется драться с тремя сотнями воинов?
— Ближе к двум сотням.
— Да еще пробиваться вверх по холму?
— Часть пути.
— А еще четыре или пять сотен могут напасть на нас с тыла и искромсать?
— Да.
— Не говоря уже о сволочных скоттах, они тоже не обрадуются.
— Они ничему не радуются.
— Это точно.
Он запустил еще один камешек и смотрел, как тот тонет в темной тине.
— А Сигтрюгр тебе не поможет?
— Поможет, но он не может присоединиться к атаке на стены. Когда закончится перемирие, ему самому понадобятся люди.
Финан сделал несколько шагов к тому месту, где на краю пруда темнел мрачный силуэт высохшего дерева. Других деревьев поблизости не было, а это погибло так давно, что ствол раскололся надвое и в щели густо росли грибы, а единственная уцелевшая ветка представляла собой толстый покосившийся обрубок. К этой одинокой ветке были приколочены или привязаны с дюжину клочков ткани.
— Молитвенное дерево, — объяснил Финан. — Неужели здесь жил святой?
— Здесь жил бог.
Он смущенно покосился на меня.
— Бог? Хочешь сказать, что бог решил поселиться в этом унылом месте?
— Один построил здесь дом.
— Боже ты мой, до чего ж у тебя странные боги. Или твой приятель Один любит болота? — Финан вытащил из-за пояса нож. — Как думаешь, боги слышат молитвы?
— Я бы не стал, будь я богом. Как ты себе это представляешь? Слушать всех этих завывающих женщин, хнычущих мальцов и жалких людишек?
— Ты отличный воин, — отозвался он, — но к счастью не бог. — Он срезал лоскут с безрукавки, нашел в ветви щель и сунул ткань туда. Потом закрыл глаза и пробормотал молитву, хотя трудно сказать, молился ли он Одину или христианскому богу. — Проблема в том, господин, — произнес он, уставившись на лоскут, — что я не могу придумать лучшего способа захватить крепость.
— И я не могу, если не соберу тысячу воинов. А это мне не по силам. Деньжат маловато.
Финан засмеялся.
— Да, ты бросаешься ими, как епископ Вульфхед в борделе, — он поднял руку и дотронулся до лоскутка. — Так давай захватим Беббанбург, господин. Просто возьмем и захватим.
Я нашел Эдит в церквушке Гримесби. Город хоть и был датским, а большая часть его обитателей — язычниками, но его существование держалось на торговле и моряках, а портовые города снисходительны к любым религиям. Христианские моряки могут разглядеть крест над церковью еще за милю и будут знать, что здесь им рады. К тому же я постоянно повторял своим воинам-христианам, что мы, язычники, никогда не преследовали христиан. Мы верим во множество богов, а потому считаем, что религия — личное дело каждого. Христиане же упрямо настаивают, что бог только один, и считают своим долгом убивать, калечить, порабощать или поносить всех тех, кто с ними не согласен. Да еще утверждают, что это для нашего же блага.
Эдит пошла в церковь не для молитвы, а чтобы воспользоваться ровным полом и широким пространством без мебели, она разложила там льняную ткань голубого цвета.
— Прости за цвет, — сказала Эдит. Она стояла на четвереньках и ползала по ткани вместе с еще двумя женщинами. — Наверное, красили резедой. Я просила потемнее, но темной у него была только шерсть.
— Шерсть была бы слишком тяжелой, — сказал я.
— Но лен оказался дорогущим, — озабоченно произнесла Эдит.
— И белый на его фоне не так будет выделяться, — вставила Этне, — жена Финана.
— Тогда используем черный.
— Но у нас нет черной ткани! — воскликнула Эдит.
— У него есть, — кивнул я в сторону священника, хмурившегося у алтаря.
— У него? — удивилась Эдит.
— Он носит черное, — пояснил я. — Снимите с него рясу!
— Господин! Нет!
Священник попятился в угол. Он был низкого роста, лысым, с изможденным лицом и встревоженным взглядом.
— А вы нарисуйте на ткани, — предложил Финан. — Дегтем. Из этой жалкой рясы, — кивнул он на священника, — не вырежешь двух оленей, а тебе нужно по оленю на каждой стороне. В порту куча дегтя.
— Отличная мысль! — поспешил высказаться священник. — Попробуйте деготь!
— Он не успеет высохнуть, — возразила Этне. — Разве что с одной стороны, но придется перевернуть и рисовать на другой.
— Уголь? — встревоженно предложил священник.
— Деготь, и только на одной стороне, — решил я. — А на парусе Ханны — вышить.
Ханна — один из кораблей, купленных Бергом. Он назывался Святой Кутберт, но Берг ненавидит христианские имена и сменил на Ханну.
— Ханна? — спросил я Берга.
— Да, господин, — он густо покраснел.
— Дочь Оллы?
— Да, господин.
— Та девчонка, что хотела продать брата в рабство?
— Та самая, господин.
Я уставился на него, и Берг покраснел еще сильнее.
— А знаешь, — спросил я, — что менять имя корабля — к несчастью?
— Знаю, господин. Но если на днище помочится девственница, то ведь всё будет в порядке, да? Отец всегда говорил, что нужно найти девственницу и попросить ее поссать на... — он умолк и показал на переименованную Ханну, — и тогда всё будет в порядке. Боги не будут возражать.
— И ты нашел в Эофервике девственницу? — поразился я.
— Нашел, господин, — снова вспыхнул он.
— Ханну?
Он уставился на меня жалким щенячьим взглядом, опасаясь моего неодобрения.
— Она такая милая, господин, — произнес он запинаясь, — и когда всё закончится, может, я... — он слишком тушевался, чтобы завершить фразу.
— Когда всё это закончится, — сказал я, — и мы победим, ты можешь вернуться в Эофервик.
— А если не победим? — встревоженно поинтересовался он.
— Если не победим, Берг, то все умрем.
— Ага, — просиял он, — ну значит, придется нам победить, да, господин?
А чтобы победить, нам понадобится хвост лошади Берга, отрез голубого льна и милость богов.
— Этого должно хватить, — сказал я Эдит той ночью.
Я не мог заснуть и спустился к бухте, а там глядел, как серп луны отражается в устье реки за кораблями. Тем временем три моих боевых корабля подрагивали на ночном ветру. Ханна, Эдит и Стиорра. Берг назвал корабли женскими именами, выбрав двух моих женщин и одну свою. Наверное, если бы имена выбирал я, то скорее бы назвал корабли Гизела, как мать моих детей, и Этельфлед, которой я принес клятву служить и ни разу не нарушил ее, но выбор Берга тоже был неплох.
Я улыбнулся, вспоминая, как беспокоился Берг, и при мысли о том, что двенадцати- или тринадцатилетняя девчонка может вызывать дрожь у такого воина. Сколько ему? Восемнадцать, девятнадцать? Он уже стоял в стене из щитов, дрался против топоров и копий, убивал и познал радость битвы, но миленькая мордашка и копна каштановых волос заставили его дрожать, как пятнадцатилетнего юнца перед первой битвой.
— О чем ты думаешь? — спросила Эдит, присоединившись ко мне.
Она взяла меня за руку и положила голову мне на плечо.
— О том, какой властью обладают женщины.
Она стиснула мою руку, но промолчала.
Я ждал предзнаменований, но не находил. Ни одной летящей птицы, даже городские псы примолкли. Я знал, что моя бессонница — от предвкушения битвы, от страха, что я неверно всё рассчитал.
— Уже больше полуночи? — спросил я Эдит.
— Не знаю. Не думаю, но возможно.
— Нужно поспать.
— Ты уходишь на заре?
— Еще до зари, если получится.
— И долго плыть?
Я улыбнулся.
— Если поймаем попутный ветер, то дня два. А нет — так три.
— Значит, через два или три дня... — начала она и запнулась.
— Мы будем первый раз драться, — закончил я за нее.
— Господи спаси, — сказала она, и я решил, что это молитва. — А во второй?
— Дня через два.
— Ты победишь. Ты же Утред, ты всегда побеждаешь.
— Мы должны победить.
Некоторое время мы молчали, прислушиваясь к скрипу лодок, вздохам ветра и плеску волн.
— Если я не вернусь, — начал я, и она хотела помешать мне закончить, — если я не вернусь, — повторил я, — отведи людей в Эофервик. Сигтрюгр о тебе позаботится.
— А он разве не пойдет на север?
— Наверное, уже вышел, но если я погибну, он очень скоро вернется в Эофервик.
— Ты выживешь, — твердо заявила она. — Я пожертвовала церкви кольцо с изумрудом и помолилась.
— Что-что? — поразился я.
— Отдала кольцо с изумрудом церкви.
Роскошное золотое кольцо с изумрудом подарил ей Этельред, мой враг и ее бывший любовник. Эдит никогда его не носила, но я знал, что она хранит кольцо не из-за сентиментальности, а как ценность, которая может пригодиться в этом опасном мире.
— Спасибо, — сказал я.
— Я не назвала священнику причину, — объяснила она, — но попросила его помолиться за нас.
— А вместо этого он построит себе новый дом, — развеселился я.
— Пока он молится, пусть хоть зал для пиров себе построит, — она дернула плечом и посмотрела на вытянутое отражение луны. — Мы закончили с флагом и конским хвостом.
— Спасибо.
— Ты вернешься! — уверенно сказала она.
А я думал о том, что всегда хотел умереть в Беббанбурге. Но не сейчас, еще рано.
— Скорее всего, я пришлю за тобой, — сказал я. — Жди корабль недели через две или три.
— Я буду молиться.
Я повернулся и увел ее из гавани. Мне нужно было поспать. А завтра мы поплывем навстречу битве.
На заре устье было тихим. Воды цвета серебра и сланца текли медленно, словно дыхание морской богини во сне. На пристани суетились люди, перекидывая щиты, кольчуги и оружие на три корабля, уже нагруженные припасами. Там были бочки с элем, с селедкой, с крепко пропеченным хлебом, с солониной, плюс еще с дюжину пустых бочек. В неглубоком корабельном брюхе лежали связанные мешки с соломой. На носах всех трех кораблей красовались кресты, массивные и высокие, сделанные из свежей древесины. Стиоррой командовал мой сын, Финан — Ханной, а я взошел на борт Эдит.
— Попрощайтесь! — прокричал я на пристани. — Мы теряем время!
Солнце уже взошло над горизонтом и покрасило серебро и сланец толикой золота.
Финан был дрянным моряком, и я отправил к нему Берга, ведь тот, как всякий норвежец, умел вести корабль и справляться со штормом. Я бы предпочел, чтобы Финан остался со мной на Эдит, ведь мы не расставались со дня знакомства, но в ближайшие дни нам предстоит сражаться тремя отрядами, и пусть он с самого начала будет со своими воинами.
— Надеюсь, море останется спокойным, — сказал он.
— Мне нужен яростный южный ветер, — ответил я, — так что помолись.
Он прикоснулся к висящему на груди кресту.
— Боже, — сказал он, — сколько лет мы мечтали об этом дне!
Я порывисто его обнял.
— Спасибо, что остался со мной.
— Остался?
— Ты ведь мог вернуться в Ирландию.
— И не увидеть, чем закончится эта история? — ухмыльнулся он. — Боже ты мой, ну конечно я остался.
— Это еще не конец истории, — заявил я. — Я дал Этельфлед обещание присмотреть за ее дочерью.
— Господи, ну ты и глупец! — засмеялся он.
— Да и с Этельстаном я не закончил.
— Значит, нам никогда не придется скучать. А я уже начал беспокоиться.
— Идем, — сказал я. — Мы отходим.
Я обнял Эдит. Она тихо плакала. Остальные воины тоже прощались с женами и детьми.
Я потрепал Эдит по рыжим волосам.
— Я пришлю за тобой, — обещал я.
Настало время забираться на борт, отдали швартовы, и люди взялись за весла, чтобы отойти от пристани. Послышался стук, когда весла просовывали в отверстия корпуса, а на моем корабле — вставляли в уключины. Я указал воинам на три скамьи на корме и велел сделать пару гребков, чтобы направить нос Эдит в открытое море. Я заметил, что Ренвальд наблюдает за мной с Улитки, и помахал ему, а он помахал в ответ. Эдит прокричала прощальные слова, ее голос почти потерялся в криках чаек, и корабль, названный ее именем, тихонько задрожал, разворачиваясь. Я дотронулся до молота на груди и помолился богам, чтобы были к нам добры, а потом взялся за рулевое весло.
— Взяли! — прокричал я, и лопасти весел приподнялись и замерли над тихими водами бухты. — Навались!
Все три корабля направились к выходу из устья, высокие носы взрезали спокойные воды. Мы гребли длинными гребками, не спеша, просто направили корабли в канал между ивовыми вешками, а потом повернули на восток, в сторону восходящего солнца. Других кораблей в поле зрения не оказалось.
Мы миновали Клюв Ворона — длинную вероломную полоску песка, охраняющую вход в устье Хамбра, и свернули на север. Шепот юго-западного ветра подарил мне надежду, что вскоре мы сможем поднять парус. Уставшие от гребли воины дерутся хуже.
В это летнее утро три корабля устремились на войну.

Глава 4 

Плавание заняло больше времени, чем я ожидал, и куда больше, чем я надеялся. Мы покинули Гримесби в штиль, но к полудню шепот юго-западного ветра переменился на почти штормовой северо-западный. Плохое предзнаменование. Позже мы гребли уже по волнам с белыми барашками, в окружении обломков весел и древесины. Это были останки корабля, более ясного предупреждения от богов мне не доводилось получать. Может, это кресты на носах разозлили морскую богиню Ран? У меня не было животного, чтобы принести ей в жертву, и потому я передал кормовое весло Гербрухту и вскрыл себе вену на правой руке, той руке, в которой держал меч, окропил море кровью и сказал Ран, что кресты — лишь на носах кораблей, а я могу одержать победу, что доставит богам удовольствие.
Но как я понял, богиня не успокоилась, потому что в ту ночь мы с трудом нашли укрытие. Мы гребли близко к берегу и слышали, как бьются о него злобные волны, а когда стало темнеть, я испугался, что придется править в открытое море и плыть в полной тьме по бурным волнам, но с последними лучами солнца Ран показала нам бухточку, и все три корабля осторожно уткнулись носом в защищенный от ветра берег. Здесь не было огней или костров, не пахло дымом, только бесконечный тростник и топи. Той бессонной ночью при отливе киль Эдит ударился о песчаное или глинистое дно. Злой северный ветер принес холод и дождь.
Второй день оказался почти столь же плох, разве что после полудня ветер внезапно сменил направление, как и днем раньше. Он сохранил прежнюю силу и баламутил море, но хотя бы дул теперь в нужном направлении, и мы могли поднять паруса и полететь за ветром. Три носа разбивали волны, а отдыхающим от гребли воинам приходилось постоянно вычерпывать воду. К вечеру мы забрали к западу, вдоль побережья Нортумбрии, но весь день держались далеко от берега, чтобы всякий, завидевший в шквале наши паруса, решил бы, что мы направляемся в Шотландию или еще дальше на север, к землям норвежцев. Мы встретили мало кораблей, лишь несколько рыбацких лодок у берега.
Я надеялся добраться до места назначения на третий день, но из-за погоды мы шли медленней, и на третий вечер, к тому времени, когда я уже рассчитывал вступить в первую схватку, мы укрылись в устье реки Виире. На ее северном берегу стояло прекрасное каменное здание — до вторжения датчан это была церковь при монастыре, и я помню тот день, когда свирепые воины Рагнара перерезали монахов, разграбили казну и сожгли монастырь. Каменная церковь устояла, хотя крыша обвалилась, остались только обугленные стены и обрубок колокольни.
Когда мы гребли в устье реки, я заметил, что над церковью возвели новую крышу, и из дыры в ней поднимется дымок. Ветер также приносил дым от кучки домишек, сгрудившихся у старой церкви, а восемь небольших рыбацких лодок стояли на якоре в реке или лежали на галечном берегу, где тоже поднимался дым от костров, на которых коптилась селедка. При нашем появлении двое мальчишек, отгонявших от сеток с селедкой чаек, сбежали, но какой-то мужчина пинками заставил их вернуться к работе и уставился на нас. Жители маленького поселения тоже глазели. Кресты на носах кораблей убедили их, что мы не датчане и не норвежцы, но они все равно беспокоились. Я помахал им, но никто не ответил.
Не успело солнце скрыться за западными холмами, как от берега отошло небольшое суденышко. Двое сидели на веслах, а третий — на корме. Эдит находилась ближе к берегу, и лодка направилась к нам. Я приказал всем язычникам спрятать молоты, а тем, чьи лица покрывали узоры, притвориться спящими под скамьями. На мой шее был крест, но я боялся, что меня узнают, поэтому забился под площадку кормчего и натянул на голову капюшон, а Свитун, доказавший в Думноке свою сообразительность, стал ждать гостей. Я отдал Свитуну свою золотую цепь и дорогой шерстяной плащ, отороченный мехом выдры.
— Да пребудет Господь с этим кораблем, — поприветствовал нас пассажир лодки. Он был одет как священник, хотя я сомневался, что он посвящен в сан. — Я поднимаюсь на борт! — сообщил он, когда лодка поравнялась с кораблем, и безо всякого приглашения перебрался на борт Эдит. — И кто вы, во имя Господа? — спросил он.
Река Виире отмечала южные границы владений Иеремии, наверняка местных священников назначает безумный епископ, он заявлял, будто его власть исходит от самого пригвожденного бога, а не из Рима или Контварабурга. Священник был небольшого роста, с густыми каштановыми кудрями и бородой, где угнездилась бы и цапля, широкая улыбка обнажала три оставшихся зуба. Он не стал ждать, пока кто-нибудь ответит на вопрос, а стал требовать плату.
— Если будете стоять здесь до зари, то должны заплатить! Уж простите. Это не наши правила, а Божий закон.
Священник говорил по-датски, и Свитун, немного владеющий эти языком, притворился, что не понял.
— Ты чего-то хочешь? — спросил он по-английски, очень медленно и малость громковато.
— Денег! Монеты! Серебро! — Священник сделал грязными пальцами жест, как будто пересчитывает деньги в ладони.
— Сколько? — спросил Свитун, по-прежнему медленно.
— Ты не ответил, кто вы такие! — возмутился священник, и я прошептал перевод из своего закутка.
— А что, плата зависит от ответа? — спросил Свитун, и я снова перевел.
Священник ухмыльнулся.
— Да уж конечно! Если вы какие-нибудь нищие бродяги из Восточной Англии, с комариного болота, и везете груз собачьего и гусиного дерьма, то постой обойдется дешевле, чем проклятым западным саксам в кольчугах из Франкии и везущим вино из Нейстрии! Вы западные саксы?
— Он — да, — изрек я ответ, — а ты кто такой?
— Отец Ингвилд, и твой господин должен мне по шиллингу за корабль. Три шиллинга за стоянку на ночь, — он глупо ухмыльнулся, зная, насколько требование нелепо.
— Три пенни, — предложил Свитун, прекрасно понимая, о чем речь.
Я перевел, и Ингвилд нахмурился.
— А это кто такой? — спросил он Свитуна.
Священник меня не видел, поскольку я был в тени и завернулся в плащ.
— Мой арфист, — ответствовал Свитун и позволил мне перевести. — Он так уродлив, что предпочитает не показываться.
— Три пенни — этого мало, — заявил Ингвилд, вполне довольный объяснением Свитуна. — Пусть будет шесть.
— Три, — настаивал Свитун.
— Пять.
— Три!
— Ладно, — Ингвилд снова ухмыльнулся, потому что торговался на английском и явно верил, что ему удалось обвести нас вокруг пальца. — Так кто же ты?
Свитун выпрямился и глянул на него сурово.
— Я принц Этельстан, — провозгласил он, — сын Эдуарда Уэссекского, этелинг западных саксов, послан сюда отцом и его сестрой, Этельфлед, госпожой Мерсии.
Ингвилд зачарованно уставился на него. Он открыл было рот для ответа, но лишь беспомощно что-то промычал. Я велел Свитуну врать уверенно, так он и сделал, и теперь стоял в горделивой позе, глядя коротышке-священнику прямо в глаза.
— Ты... — наконец-то смог промямлить что-то Ингвилд.
— Называй меня господином! — рявкнул Свитун.
— Называй его господином, — тотчас проревел я.
Ингвилд оглядел корабль, но не увидел ничего кроме усталых воинов с крестами. По правде говоря, принц Уэссекса не заплыл бы так далеко на север без своих советников, священников и устрашающей стражи, но Ингвилд отродясь не видел на Виире принцев, а я давно уже понял, что люди скорее поверят самой наглой лжи.
— Да, господин, — испуганно сказал он.
— Мы плывем в земли скоттов, — надменно заявил Свитун, — нас послали договориться с королем Константином и принести мир на остров Британия. Ты служишь Константину?
— Нет, господин!
— Так мы еще не в Шотландии?
— Нет, господин, тебе нужно плыть дальше на север!
— Так кто же твой господин?
— Епископ Иеремия, господин.
— Вот как! — довольно произнес Свитун. — Леди Этельфлед говорила, что мы можем с ним повстречаться. Он здесь? Могу я его поприветствовать?
— Его здесь нет, господин, он в Джирууме, — Ингвилд махнул рукой на север.
Я почувствовал облегчение и понадеялся, что Ингвилд сказал правду. Я боялся, что Иеремия может отправиться в Беббанбург, хотя это было и маловероятно, если он хочет скрыть свое вероломство.
— Он послал бы тебе свои приветствия, не сомневаюсь, — поспешно добавил Ингвилд.
— Он где-то поблизости? — спросил Свитун. — У нас для него подарок!
— Подарок? — с жадностью переспросил Ингвилд.
— Леди Этельфлед щедра, — сказал Свитун, — и послала твоему епископу подарок, но нам нужно спешить на север!
— Я могу взять подарок! — с готовностью заверил Ингвилд.
— Подарок нужно передать епископу Иеремии, — сурово произнес Свитун.
— Джируум не так далеко на север, господин, — поспешно ответил Ингвилд, — совсем недалеко, господин. В устье следующей реки.
— Мы могли бы посетить это место, — беззаботно сказал Свитун, — если будет время. Но передай епископу, что мы благодарны за безопасный проход по его водам, и попроси его помолиться за успех нашей миссии. Эй, малец! — он щелкнул пальцами, и к нему поспешил Рорик. — Дай мне три пенни. — Свитун взял монеты и передал их Ингвилду, добавив серебряный шиллинг с изображением короля Эдуарда. — Награда за твою обходительность, отче, — снисходительно добавил он, — и плата за молитвы.
Ингвилд низко поклонился и попятился по палубе. В последний момент он вспомнил, что стоит осенить корабль крестом, и пробормотал благословение, а потом отплыл на берег в своей лодчонке, но я знал, что с первыми лучами зари через холмы в Джируум поспешит гонец. По земле было совсем близко, хотя нам предстояло проплыть несколько часов, а значит, Иеремию предупредят, что в его владениях появились три странных корабля. Иеремия мог поверить в то, что мы западные саксы, направляющиеся в Шотландию, а мог и не поверить, но будет знать, что мы христиане, и этого достаточно, как я надеялся.
Конечно, больше всего он боится, что мы — выжившие после нападения Эйнара на Думнок, каким-то образом прознали, что Иеремия разведал местность для викингов, и решили отомстить, но зачем в таком случае мы вошли в Виире и позволили ему получить предупреждение? Эта причина была не единственной, из-за которой я рискнул поговорить с Ингвилдом. Мы легко могли велеть ему убраться и не лезть не в свое дело, но я решил воспользоваться возможностью и выяснить, действительно ли Иеремия в Джирууме. Я настойчиво велел Свитуну не задавать очевидные вопросы — сколько людей у Иеремии или есть ли в устье Тинана укрепления. Иеремия наверняка спросит, не задавали ли мы подобных вопросов, и успокоится, когда узнает, что мы не проявили любопытства. Он будет настороже, но так же и заинтригован при мысли о подарке из далекой Мерсии.
— Возможно, — сказал я сыну и Финану, когда они присоединились ко мне на Эдит после заката, — я слишком много думаю. Слишком умен.
— Он ведь тоже умен, правда? — спросил меня сын. — Я про Иеремию.
— Да, — согласился я, — хитроумен, как крыса.
— И безумен?
— Безумен, хитер, коварен и опасен, — сказал я.
— Прямо как Этне в дурном настроении, — вставил Финан.
— И как он поступит, когда в устье Тинана появятся три незнакомых корабля? — спросил мой сын.
— Если у него есть хоть остатки разума, — ответил я, — то спрячется в форте.
— Он вполне может завтра так и поступить, — мрачно предрек сын.
— Но самое главное — он там, — сказал я, — так утверждает Ингвилд. Конечно, лучше, чтобы завтра он не скрылся в проклятой крепости, но если он это сделает— что ж, так тому и быть. Мы всё равно получим свое.
Завтра.

***

Старый римский форт Джируума стоял на мысу к югу от устья Тинана. С моря он не выглядел внушительным — просто покрытая зеленой травой насыпь на вершине холма, но я был на той вершине и видел ров и вал, выровненные дождем и временем, но по-прежнему опасные для нападающих. Насколько я заметил, Иеремия не построил частокол, хотя я мог разглядеть только сторону, выходящую к морю, а атаковать форт будут наверняка с суши.
Когда мы обогнули мыс, близилась середина дня. Мы покинули Виире на заре, гребли по спокойному морю в полном безветрии, и я заметил всадника, скачущего из поселения на север, и понял, что Иеремия скоро узнает о нашем прибытии. Он наверняка расставит караульных на высоком земляном валу форта, чтобы узнать, идут ли те три корабля дальше на север или поворачивают в Тинан.
Мы повернули. Поднялся порывистый ветер, не то с севера, не то с запада, но этого хватило, чтобы море взбеленилось. Мы сели на весла. Если бы мы собирались напасть на поселение Иеремии, тогда нам следовало подналечь и плыть как можно быстрее. Мы надели бы кольчуги и шлемы, а на носах кораблей толпились бы воины, готовые спрыгнуть на берег, но мы гребли медленно, никто не надел шлемов, и на носах трех кораблей были кресты, а не драконы. Я не сводил глаз с форта, и он не выглядел обитаемым. Никаких копий, торчащих над зеленым валом. Там виднелась пара человек, но именно что пара.
Потом мы обогнули мыс и вошли в реку, я увидел южный берег и ощутил прилив облегчения, потому что там, прямо передо мной, стоял на якоре у новенькой пристани, откуда мостки вели через топкие берега, потрепанный корабль Иеремии — Богоматерь. К пристани была привязана еще дюжина мелких рыбацких лодок, а две стояли на якоре. Чуть ближе находился пологий берег, где много лет назад меня освободили из рабства, когда красный корабль уткнулся носом в гальку, и с его носа спрыгнули мои спасители. А продал меня в рабство дядя, отец моего кузена, рассчитывая, что я сдохну, но я все-таки выжил, встретил Финана, тоже раба, и на том галечном берегу началась наша долгая дорога к мести. А теперь я молился, чтобы она наконец закончилась.
Дозорные предупредили Иеремию о нашем появлении, и на берегу ожидали сорок или пятьдесят человек, а из старого монастыря, который Иеремия превратил в свой дом, спускались другие. Свитун снова надел подбитый мехом плащ, моя золотая цепь блестела на его шее. Он стоял на носу Эдит и как подлинный лорд махал в приветствии. Я находился на корме, повернулся, приложил ладони к губам и прокричал сыну, правящему Стиоррой:
— Ты знаешь, что делать?
— Да! — бодро ответил он.
— Только помедленней!
Вместо ответа он лишь усмехнулся и отдал приказ гребцам медленно вести Стиорру вверх по течению. Они не особо налегали на весла, просто окунали их в воду, чтобы неспешно увести корабль от Эдит и Ханны, направляющихся к галечному берегу, гребцы этих двух кораблей пытались выровнять их против течения и отлива. Стиорра на мгновение оказалась за нами, потом гребцы снова пустили ее вверх по реке, но по-прежнему еле-еле, словно не собирались высаживаться, а просто хотели удержать корабль на месте, пока не придет время возвращаться в море.
Мы задержались у берега, потому что я искал в толпе Иеремию, но не находил, однако потом с пригорка, где стоял монастырь, стала спускаться удивительная процессия. Возглавляли группу двенадцать человек, Иеремия называл их апостолами, но были они в кольчугах и шлемах, с копьями и щитами. За ними следовали шесть мальчишек в белом, они махали зелеными ветками и пели. За ними ехал Иеремия.
Безумный епископ восседал на мелком осле, таком низком, что ноги Иеремии волочились по земле. Он снова надел богато вышитую рясу и держал в руке епископский жезл с серебряным крюком, голову с длинными седыми волосами венчала митра. За ним шли три женщины, одетые как монашки — в серые сутаны с капюшонами. Шесть детских голосов звучали чисто и звонко, вливаясь во вздохи ветра и плеск небольших речных волн, разбивающихся о гальку. Я передал Гербрухту рулевое весло.
— Просто держись подальше от берега, — приказал я.
Гербрухт хорошо справлялся с кораблем, и я доверил ему провести Эдит в нескольких шагах от берега, а я тем временем скрючился в утробе корабля, где так же пригнулись тридцать воинов в кольчугах, но пока без шлемов. Щиты, мечи, топоры и копья лежали наготове на палубе. Собравшиеся на берегу могли нас видеть, но не видели, что мы готовы к битве. Я пристегнул к поясу Вздох Змея. Ухмыляющийся Рорик держал мой шлем — прекрасный шлем с серебряным волком в навершии.
— Вы кто? — раздался с берега голос. Человек говорил на наречии саксов, вероятно потому, что гонец от Ингвилда передал Иеремии, кто мы такие. Послание явно не вызвало беспокойства — хотя многие на берегу носили мечи, лишь двенадцать апостолов были в кольчугах.
— Я — Этельстан из Уэссекса, — прокричал стоящий на носу Свитун, — и дружески приветствую тебя от имени моего отца, короля Эдуарда Уэссекского, и его сестры, Этельфлед Мерсийской.
— Не приближайся! — велел мужчина.
— Леди Этельфлед послала вашему епископу подарок! — прокричал Свитун и поднял вонючую безрукавку, которую мы завернули в чистую льняную ткань. — В эти ткани пеленали младенцем Иоанна Крестителя! На них до сих пор пятна от его священной мочи!
Сидящий рядом Рорик прыснул со смеху. Я велел ему умолкнуть.
— Бросай сюда! — прокричал человек с берега. Он явно соблюдал осторожность.
— Стой! Стой! — прервал его визгливый голос Иеремии. Он слез с крохотного осла и шагал к берегу. Кричал он на родном датском. — Не груби нашим гостям! Подарок? Его нужно подобающе принять. Лорд Этельстан!
Когда епископ подошел к кромке воды, я еще сильней пригнулся.
— Лорд епископ? — ответил Свитун.
— Сойди на берег! — теперь Иеремия перешел на английский.
— Хочешь, чтобы я спрыгнул в воду?
— Хочу, чтобы ты ходил по ней, как делал наш Господь! Ты можешь ходить по воде?
Свитун, сбитый с толку вопросом, задумался.
— Конечно же нет! — наконец прокричал он.
— Нужно практиковаться! — неодобрительно сказал Иеремия. — Нужно практиковаться! Требуется лишь вера, и ничего более, одна лишь вера! Подойди ближе, всего чуть-чуть. И можешь сойти на берег с шестью воинами, но не больше.
— И делай это неуклюже! — шепнул я Гербрухту.
Эдит проплыла немного вниз по течению, как я и хотел, и теперь Гербрухт велел сидящим на корме воинам грести. Он ни за что бы так не поступил, если бы действительно хотел, чтобы Эдит мягко уткнулась в галечный берег, потому что вместо этого корабль развернулся носом вниз по течению, и отлив отнес его в сторону моря. Гербрухт будто бы запаниковал и заорал на гребцов, чтобы навалились.
— Ну же! Сильнее! Гребите!
Потом, когда Эдит устремилась вперед, он потянул к себе рулевое весло, и я почувствовал, как корабль разворачивается к берегу.
— Навались! — проревел Гербрухт. — Взяли!
Он проделал всё это великолепно.
В это время Финан, то есть Берг, его кормчий, вел Ханну вверх по течению с помощью медленных и ленивых гребков, и корабль отошел от нас на пятьдесят или шестьдесят шагов и вдруг развернулся и направился к берегу.
— Гребите! Гребите! — услышал я крик Берга.
— Еще раз! — ревел Гербрухт. — Навались!
Длинные весла опустились в последнем усилии, и нос Эдит царапнул гальку, корабль резко остановился, и воины в кольчугах внезапно изверглись из его чрева, протиснулись мимо гребцов и спрыгнули на берег. Люди Финана прыгали с носа Ханны. С помощью неумелого на первый взгляд управления кораблями мы загнали Иеремию и его людей в ловушку между двумя нашими отрядами, а мой сын, увидев, что происходит на берегу, тоже налег на весла и привел Стиорру к пристани, лежащей в полумиле выше по течению.
— Епископ мне нужен живым! — крикнул я. — Живым!
Я остался на борту корабля одним из последних. На мелководье я споткнулся и чуть не упал, но Видарр Лейфсон, один из моих воинов-норвежцев, подхватил меня. Рорик протянул мне шлем. Щита у меня не было. Я вытащил Вздох Змея и прошлепал по воде последние шаги, но я сомневался, что меч мне понадобится. Он многое повидал и еще увидит, но сейчас, на этом берегу, мои воины делали именно то, чего я от них требовал. Отряд Финана находился выше по течению от людей Иеремии, а мой — ниже, и нас было куда больше. Если Иеремия способен соображать, через мгновение он поймет, что случилось.
Большая часть его людей не носили щитов и кольчуг, а женщины и дети в толпе усиливали панику криками, но Иеремия просто вылупился на нас, а потом завопил и затряс жезлом в сторону облаков.
— Покарай их, Господь! Покарай их!
Три его апостола спутали молитву с приказом и побежали к нам, но мои воины были готовы драться, даже жаждали этого, изголодались по битвам, и на гальке возникла стычка, послышался звон клинков, а каждому человеку Иеремии противостояли два моих, и я смотрел, как клинки отражают замахи копий, как клинки вспарывают животы и шеи, я слышал злобный рык моих воинов, когда они безжалостно зарубили этих троих, слышал стенания женщин, видящих смерть своих мужей на берегу.
Несколько человек, более разумные, чем погибшие, побежали к старому монастырю на холме, но люди Финана вскарабкались на заросший травой вал и перегородили путь. Всё закончилось за несколько мгновений. На берегу распластались три окровавленных тела, а остальных согнали к Иеремии, который упал на колени и взывал к своему богу:
— Пошли ангелов своих, Господи! Защити рабов твоих! Вырви языки врагов твоих и ослепи их глаза! Отомсти за нас, Господи, отомсти и спаси!
Тем временем его воины побросали оружие. Некоторые тоже встали на колени по примеру Иеремии, но не для молитвы, а в знак покорности.
Я посмотрел вверх по течению и увидел, что мой сын захватил Богоматерь. Я считал, что захватить этот корабль даже важнее, чем сцапать Иеремию. Тот, сообразив, что его обдурили, теперь взывал о подкреплении с небес.
— Пусть черви пожрут их нутро, о Господи! — верещал он. — А мухи отложат яйца в кишках! Так покарай же этих гнусных тварей десницей твоей, о Господи! Пошли светлых ангелов твоих, чтобы отомстили за нас! Пусть плоть врагов твоих сгниет, а кости рассыплются в прах! Яви свою силу, Господи! Яви свою силу!
Я подошел к нему, под ногами захрустела галька. Никто не попытался меня остановить.
— Пусть они вечно будут гореть в пламени, о Господи! Утопи их в смрадном дерьме дьявола! — Его глаза были плотно закрыты и обращены к небу. — Вели сатане изрыгнуть зло в их глотки, Господи, скорми их плоть его псам! Покарай их, Господи! Накажи их! Прошу тебя во имя Отца, Сына и...
— И того, третьего, — закончил я, хлопнув Вздохом Змея ему по плечу. — Приветствую тебя, Иеремия.
Он открыл голубые глаза, посмотрел на меня, мгновение помедлил, а потом невинно улыбнулся, как дитя.
— Приветствую, господин. Как мило, что ты меня навестил.
— Приехал перемолвиться с тобой словечком.
— Вот как! — радостно воскликнул он. — Я люблю слова, господин. Обожаю! А ты любишь слова, господин?
— Люблю, — ответил я и приставил меч к его худой щеке. — И мое любимое слово сегодня — банахогг.
Это означает «смертельный удар», и я подкрепил слово, ткнув ему в лицо Вздохом Змея.
— Это отличное норвежское слово, господин, — с готовностью ответил он, — отличное слово, но из всех норвежских слов я предпочитаю тилскипан. Как думаешь, мы можем заключить тилскипан?
— Потому я и здесь, — сказал я, — чтобы прийти с тобой к соглашению. А теперь вставай.
И мы перемолвились парой слов.

***

— Нет, господин, нет! Нет! Нет! — рыдал Иеремия. Слезы текли из его голубых глаз по глубоким морщинам щек и исчезали в короткой бороде. — Нет! Прошу тебя, нет!
Последнее «нет» прозвучало как вопль отчаяния. Иеремия упал на колени, сцепил в мольбе руки и, всхлипывая, смотрел на меня.
Той ночью в церкви ярко полыхал огонь. Языки пламени на мгновение взметнулись вверх, а потом поутихли.
— Как ты там это называл? — спросил я.
— Ложкой Иакова, — господин.
— Теперь она превратилась в прах, — радостно откликнулся я.
— Иаков помешивал этой ложкой похлебку Исава, господин, — произнес Иеремия, не переставая всхлипывать.
Грубо вырезанная из бука ложка превратилась в белый пепел на костре из принесенного морем топляка, что согревал и освещал собор Иеремии. У алтаря тоже горели свечи, но за окном стояла тьма глубокой ночи. Строение, которое он упорно называл собором, было каменной церковью, но много лет назад, еще до моего отца, было важным для христиан местом. Потом пришли датчане, монахов перебили, а церковь и монастырь разрушались, пока здесь не появился Иеремия. Тогда его звали Дагфинром, он был воином Рагнара младшего, но однажды утром явился голым в большой дом Дунхолма, провозгласил себя сыном христианского бога и принял имя Иеремия.
Он потребовал, чтобы язычник Рагнар ему поклонялся. Брида, женщина Рагнара, что ненавидела христиан, хотела казнить Дагфинра, но Рагнар пожалел его и в память о верной службе послал вместе с семьей к развалинам монастыря, опрометчиво посчитав, что безумец долго не протянет. Но Дагфинр выжил, а безземельные люди и изгнанники, не имеющие господина, присягнули ему в верности, как правителю Джируума и окрестных земель. Ходили слухи, что вскоре после прибытия к руинам монастыря он выкопал колодец, но нашел не воду, а кучу серебра, закопанного монахами Джируума.
Не знаю, правдива ли эта история, но он преуспел достаточно, чтобы купить Богоматерь и корабли поменьше, бороздящие море у реки в поисках селедки, трески, пикши, лосося, морской щуки и мерланга. Потом рыбу коптили или солили на берегу и продавали по всему побережью. Сделавшись правительницей Нортумбрии после смерти Рагнара, Брида оставила Иеремию в покое, возможно, узнав в нем отзвук собственного безумия, или, что более вероятно, радуясь тому, что христиане негодуют в ответ на нелепые заявления Иеремии.
Старая церковь, над которой теперь возвели простую соломенную крышу, была набита маленькими деревянными ящиками с сокровищами Иеремии. Я успел сжечь ложку Иакова, волоски из бороды Елисея, соломинку из колыбели Иисуса, фиговый листок с левой сиськи Евы и рогатину, которой святой Патрик пронзил последнюю змею в Ирландии.
— А это что? — спросил я, открывая очередной ящик.
— Нет, господин, только не это! Что угодно, только не это!
Я заглянул в сундук и увидел усохшее ухо поросенка.
— Что это?
— Ухо слуги священника, господин, — пробормотал Иеремия, всхлипнув. — святой Петр отрезал его в Гефсиманском саду.
— Это свиное ухо, глупец!
— Нет! Это ухо, что излечил Господь! Христос дотрагивался до этого уха! И приставил его обратно к голове слуги!
— И почему же оно оказалось здесь? В сундуке?
— Оно снова отвалилось, господин.
Я поднес высушенное ухо ближе к жаровне.
— Ты соврал мне, Иеремия.
— Нет! — взвыл он.
— Ты мне соврал, — повторил я. — Одна ложь за другой. Я видел тебя в Думноке.
Рыдания внезапно прекратились, и лицо Иеремии искривилось в хитрой ухмылке. Он подвержен внезапным переменам настроения из-за своего безумия?
— Так я и знал, что это был ты, господин, — лукаво сказал он.
— Но ты ничего не сказал, когда меня увидел.
— Я видел твое лицо, но тогда я не был уверен и потому помолился, господин, и Бог не сразу мне ответил, но все-таки ответил, и тогда я передал лорду Этельхельму божьи слова, а он решил, что я свихнулся.
— Он послал людей, пытаясь меня найти, — зло бросил я.
— Правда? — спросил Иеремия с искренним удивлением.
— Потому что ты сказал ему, что я там был, — продолжал злиться я. — Я твой господин, а ты меня предал!
— Я молился, чтобы Господь тебя защитил.
— Лживая свинья!
— Господь, отец мой, слушает меня! Я молился!
— Мне следует перерезать тебе глотку, — сказал я, и он просто завыл. — Ты рассказал Этельхельму о своих подозрениях, чтобы добиться его благоволения. Так ведь?
— Ты язычник, господин! Я решил, что исполняю волю Отца моего.
— Предав меня.
— Да, господин, — прошептал он и нахмурился. — Ты же язычник, господин! Я просто исполнял волю Отца моего.
— А на следующий день, — сказал я, — я видел Богоматерь вместе с кораблями Эйнара. — Так на чьей ты стороне?
— Я же сказал, господин, я делаю Божье дело, устанавливаю мир! Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими! Так мне сказал архиепископ, сам архиепископ, господин! Так мне сказал Хротверд! Нет! — последний отчаянный крик вырвался у него, когда я бросил сморщенное ухо в жаровню. Пламя вспыхнуло, запахло беконом, и Иеремия снова зарыдал.
— Архиепископ сказал, что я должен добиться мира!
— Просто убей эту гниду, — прорычал из тени Финан.
— Нет! — Иеремия дернулся к алтарю. — Нет, нет, нет!
— Лорд Этельхельм, — сказал я, — который привечал тебя в Думноке, в союзе с моим кузеном. Но ярл Эйнар, приютивший тебя и твой корабль, когда плыл из Думнока на север, теперь служит Константину. Оба думают, что ты на их стороне.
— Благословенны миротворцы, — пробормотал Иеремия.
— У меня мало времени, — сказал я, — всего одна ночь. Но этого достаточно, чтобы спалить здесь всё дотла.
— Нет, господин!
— Дай мне с ним поговорить, — рявкнул Финан.
Иеремия взглянул на Финана и поежился.
— Он мне не нравится, господин.
— Он христианин и должен тебе нравиться, — возразил я.
— Благословляю тебя, сын мой, — Иеремия осенил Финана крестным знамением. — Но он все равно мне не нравится, господин. Ужасный человек.
— Ужасный, — согласился я, — но, может, ему удастся выбить из тебя правду?
— Я же сказал тебе, господин! Благословенны миротворцы!
Я замолчал, наблюдая за ним. Он и правда безумен? Половину времени он проявлял превосходное здравомыслие, а другую половину его разум бродил в мире призраков, где существовал только он и его бог. Его отчаяние, когда я сжигал эти побрякушки, казалось подлинным, как и страх, но все-таки он упрямо лгал. Финан хотел выбить из него правду, но я подозревал, что Иеремия станет кем-то вроде мученика. А если выбивать правду из человека, ты никогда не узнаешь, не сказал ли он под пытками то, чего от него хотели услышать. Я хотел услышать правду, но чего, внезапно подумал я, хочет Иеремия? И почему он упомянул архиепископа? Я помню, мне говорили, что Иеремия ездил в Эофервик и разговаривал с Хротвердом, новым архиепископом, так что вдруг в его воплях о мире есть доля истины?
Я подошел к нему, и он сразу же съежился и стал хватать ртом воздух.
— Я не буду... — начал он, но рыдания заглушили слова.
— Чего не будешь? — спросил я.
— Тебе рассказывать, — яростно выпалил он. — Ты не миротворец! Ты язычник! Ты Утредэрв. Утред Нечестивый, так тебя окрестили христиане. Ты поклоняешься идолам и истуканам! Ты противен Отцу моему на небесах! Я скорее умру, чем скажу тебе! — Он закрыл глаза и поднял лицо вверх, где под крышей медленно вился дымок от жаровни. — Забери меня, о Господь, — воскликнул он, — забери раба своего в свои любящие руки. Забери меня! Забери!
Я нагнулся и шепнул ему в ухо:
— Молодец.
Он резко прекратил мольбы, открыл глаза и посмотрел на меня. На мгновение показалось, что он еще больше испугался, чем когда я говорил грубо.
— Молодец? — едва слышно переспросил он.
— Архиепископ попросил меня выяснить, — продолжал я шепотом, — умеешь ли ты хранить секреты.
— Ты говоришь о... — начал он, а потом снова замолчал, потому что я приставил к губам палец.
— Финан может услышать, — прошептал я, — ему нельзя доверять.
Иеремия энергично кивнул.
— Выглядит предателем, господин. Нельзя доверять коротышкам.
— К тому же он ирландец, — сказал я.
— Ого! Да, господин!
— Он должен верить, что я тебя ненавижу, — сказал я, — но я приехал по просьбе архиепископа. Он обещал, что возместит всё, что я сожгу. Он обещал.
— Но, — нахмурился Иеремия и взглянул на молот на моей шее, — ты же не христианин, господин!
— Т-с-с! — я снова прижал палец к губам, покосился на Финана и еще сильнее понизил голос. — Смотри! Я приподнял рукоять Вздоха Змея, которую венчал серебряный крест. Много лет назад крест подарила мне Хильд, которую я любил, да и сейчас люблю, но теперь она живет в монастыре в Винтанкестере, хотя в то время мы были любовниками. Я вделал крест в рукоять меча из сентиментальности, но теперь он мне пригодился. Иеремия уставился на него. Пламя от жаровни отразилось на серебре.
— Но, — снова начал Иеремия.
— Иногда работу Христову нужно делать тайно, — прошептал я. — Скажи, Иеремия, христиане выигрывают войны в Британии?
— Да, господин, — радостно ответил он, — благодарение Господу, царство Божие год за годом приходит все дальше на север. Язычники смешались! Армии Господа очистили земли!
— И кто же вел эти армии христиан?
Он на мгновение уставился на меня, а потом произнес очень тихо и ошеломленно:
— Ты, господин.
— Точно.
И это была правда, хотя я вел эти армии только потому, что присягнул Этельфлед. Я на мгновение задумался. Ложь сработала, успокоила и вселила уверенность в Иеремию, но теперь мне предстоит высказать догадку, и если я ошибусь, то потеряю его доверие.
— Архиепископ, — прошептал я, — рассказал мне про Линдисфарену.
— Правда! — выпалил Иеремия, и я вздохнул с облегчением. Догадка оказалась верной.
— Он хочет, чтобы Линдисфарена стала островом молитв, — сказал я, припоминая слова Хротверда.
— Точно так же он и мне сказал!
— И потому он хочет, чтобы ты вернул монастырю прежнюю славу, — сказал я.
— Так и будет! — выпалил Иеремия. — Это могущественное место, господин, куда более великое, чем Джируум! Молитву, произнесенную на Линдисфарене, слышит Господь! Не только святые, господин, а сам Господь! На Линдисфарене я смогу творить чудеса!
Я снова велел ему замолчать. Настало время для второй догадки, но с этой было проще.
— Мой кузен обещал тебе остров? — спросил я.
— Да, господин.
Я знал, что архиепископ Хротверд, человек разумный и честный, никогда бы не пообещал Линдисфарену Иеремии. Для христиан остров и развалины монастыря были священны, потому что там жил и проповедовал Святой Кутберт. Мой кузен так и не восстановил монастырь, хотя тот было видно со стен Беббанбурга. Возможно, из страха, что новое аббатство привлечет внимание датчан и норвежцев. Теперь, когда крепость находилась в осаде, кузен нуждался в кораблях, чтобы привозили гарнизону припасы, а маленький флот Иеремии располагался чуть южнее земель Беббанбурга, и пообещать Линдисфарену было простым способом добиться помощи безумного епископа.
— Что обещал тебе мой кузен? — спросил я. — Что поможет отстроить монастырь?
— Да, господин, — радостно воскликнул Иеремия, он обещал, что мы сделаем Линдисфарену известней прежнего!
Я печально помотал головой.
— Архиепископ узнал, что мой кузен также обещал Линдисфарену черным монахам.
— Бенедиктинцам! — ужаснулся Иеремия.
— Потому что они обратили в христианство саксов, — объяснил я, — а тебе он не доверяет, поскольку ты датчанин.
— В глазах Господа нет ни датчан, ни саксов! — возмутился Иеремия.
— Я это знаю, и ты это знаешь, но мой кузен ненавидит датчан. Он тебя использует. Хочет, чтобы ты привозил ему провизию, а потом он тебя надует! Черные монахи уже ждут в Контварабурге, и как только уйдут скотты, двинутся на север.
— Бог этого не допустит! — возразил Иеремия.
— Потому меня и прислали.
Он заглянул мне в глаза, и я сделал то же самое, не мигая, и заметил в его взгляде сомнения.
— Но лорд Этельхельм... — начал он.
— Обещал золото черным монахам, — прервал его я. — Я думал, ты знал. Думал, потому ты и помог Эйнару на него напасть!
Он покачал головой.
— Лорд Утред, — он имел в виду моего кузена, — нуждался в провизии, господин, потому что в его амбарах произошел пожар. Но он боялся, что если лорд Этельхельм приведет так много воинов, он может захватить крепость.
— А разве мой кузен не собирается жениться на дочери Этельхельма?
— О да, господин, — он кашлянул и широко открыл глаза. — Такая юная и соблазнительная штучка! Утешение для твоего кузена.
Интересно, в чем утешение, подумал я, в том, что Этельхельм отнимет у него контроль над Беббанбургом?
— Так значит, Этельхельм, — сказал я, — хотел оставить моему кузену Беббанбург, но с гарнизоном своих воинов?
— Целой армией, господин! Готовой покарать язычников!
Это имело смысл. Если Беббанбург окажется в руках Этельхельма, саксы окажутся и с юга, и с севера от владений Сигтрюгра. Кузену ловко удавалось не впутываться в войны между саксами и датчанами, но в качестве цены за спасение Этельхельм наверняка потребовал, чтобы Беббанбург помог сокрушить Нортумбрию.
— А мой кузен не хочет, чтобы армия Этельхельма находилась в его крепости? — спросил я.
— Не хочет. Пусть бы несколько человек, но не целая же армия!
— Так значит, ты ослабил флот Этельхельма?
Он заколебался. Я почувствовал, что он хочет соврать, и тихонько хмыкнул, и он дернулся, словно от удивления.
— Скотты и без того это планировали, господин, — поспешно признался он.
— И ты это знал? — спросил я, и он кивнул. — И что Бог думает по поводу твоих переговоров с королем Константином?
— Господин! — возмутился он. — Я с ним не разговаривал!
— Разговаривал, — обвинил его я. — А как иначе ты мог провести флот в Думнок? Ты договаривался с обеими сторонами. И с моим кузеном, и с Константином.
— Не с королем Константином, господин. Клянусь священной маткой девы Марии.
— Значит, говорил с лордом Домналлом.
Он помедлил, а потом кивнул.
— Да, — шепотом признал он.
— И вы пришли к соглашению, к тилскипану.
— Да, господин.
— Ты хотел гарантий, — я снова заговорил мягко. — Мой кузен обещал тебе монастырь, если ты ему поможешь, но что если он проиграет? Это тебя беспокоило.
— Да, господин! Я молился!
— И Господь велел тебе поговорить со скоттами?
— Да, господин!
— И они обещали отдать тебе монастырь, если ты им поможешь?
— Да, господин.
— И ты разузнал для них про Думнок?
Он снова кивнул.
— Да, господин.
— Но почему же ты не напал вместе с ними? Почему не дрался рядом с воинами Эйнара?
Он снова вытаращился на меня.
— Я же миротворец, господин! Благословенны миротворцы! Я сказал лорду Домналлу, что не могу носить меч, я ведь епископ! Я готов помогать скоттам, но не убивать ради них. Господь запрещает!
— А если бы ты сражался вместе с кораблями Эйнара, — предположил я, — то лорд Этельхельм узнал бы, что ты предал моего кузена.
— Это верно, господин, — признал он.
Я подумал, что если Иеремия безумен, то это коварное безумство, хитроумное безумство, он хитер как змея. Он убедил и скоттов, и моего кузена, что он на их стороне, так он сможет построить новый монастырь на Линдисфарене, кто бы ни победил.
— Ты правда веришь, что мой кузен сдержит обещание? Или что скотты позволят тебе построить монастырь на их землях? Никому из них нельзя доверять!
Он посмотрел на меня со слезами на глазах.
— Бог желает, чтобы я построил монастырь, господин! Он говорит со мной, он этого требует, он этого от меня ожидает!
— Тогда ты должен его построить, — охотно согласился я. — И архиепископ это понимает. Потому и прислал тебе сообщение.
— Сообщение? — встрепенулся он.
— Он шлет тебе благословение и заверяет, что каждый день молится за твой успех. Он обещал поддержать твою работу на Линдисфарене и послать тебе сокровища, да какие! Но только если ты поможешь мне. — Я взял его руку и положил ее на серебряный крест Вздоха Змея. — Клянусь своей душой, что это правда, клянусь, что когда я стану лордом Беббанбурга, ты будешь аббатом, епископом и правителем Линдисфарены. — Я прижал его руку к мечу. — Клянусь во имя Отца...
— Моего Отца, — тут же перебил он.
— Во имя твоего Отца, и твоего брата, и...
— И того, третьего, — снова перебил он. — Третьего нельзя называть, — встревоженно объяснил он, — потому что Бог может заревновать. Он сам мне так сказал.
— Заревновать?
Он энергично кивнул.
— Понимаешь, третий там — святой дух, — сказал он, подчеркнув слово «святой», — но ведь мой Отец и брат куда более святы, а их такими не называют. И это неправильно!
— Это неправильно, — согласился я.
— Вот Отец и попросил меня не называть третьего. Никогда.
— И твой отец велит мне доверять, — сказал я.
На миг я решил, что слишком заговорился, потому что Иеремия не ответил, а лишь нахмурился. Потом он плотно закрыл глаза и что-то забормотал. Он замолчал, явно прислушиваясь, кивнул, снова забормотал, а потом открыл глаза и посмотрел на меня с неподдельной радостью.
— Я спросил его, господин, и он сказал, что я могу тебе доверять! Слава ему!
— И впрямь, слава ему, — сказал я, не выпуская его руку. — Так расскажи мне всё, что мне нужно знать.
И в старой церкви Джируума, в наполненной дымом ночи, он рассказал мне всё.

Часть четвертая 
Возвращение в Беббанбург 

Глава 1 

— Нужно было перерезать его гнусную глотку, — рявкнул на следующее утро Финан, точнее, чуть позже той же ночью, потому что я разбудил своих воинов еще в темноте.
На берегу, где коптилась рыба, горели костры — в них всю ночь подкидывали дрова, и при свете костров воины топали по мелководью и грузили в корабли оружие и щиты. Другие костры горели на холме, вокруг пиршественного зала, куда я согнал всех людей Иеремии — мужчин, женщин и детей. За ними присматривали семеро воинов, а еще двое сторожили Иеремию, упросившего разрешить ему провести ночь в своем наполненном реликвиями соборе.
— Я буду молиться за твой успех, господин, — заявил он.
— Молиться! — фыркнул Финан. — Ты должен был позволить мне перерезать его гнусную глотку.
— Он безумен, но не опасен.
— Он хитер и коварен, ты сам говорил.
— Он верит в чудеса, — ответил я.
Каким-то образом Дагфинр прослышал о христианских чудесах, и это убедило его, что пригвожденный бог творит чудеса, только если собрать достаточно мощей. Так и был рожден Иеремия. Он приписывал свою неспособность обратить воду в темный эль или вылечить слепоту тому печальному факту, что не смог завладеть Линдисфареной. «Это место силы! — убежденно заявил он. — На этом острове небеса соприкасаются с землей! Это святое место».
— И потому, — объяснил я Финану, — он хочет построить на Линдисфарене собор, и тогда будет править всей Британией.
— Король Иеремия? — презрительно фыркнул Финан.
— Не король Иеремия, — пояснил я, — а Папа Иеремия, и он собирается назвать свое королевство небесным царством. Все будут жить в мире, не будет болезней и нищеты, и урожай всегда будет богатым.
Доверившись мне, Иеремия радостно излил все свои честолюбивые планы.
— Не будет господ, — продолжил я, — не будет крепостей, и лев будет жить рядом с ягненком, мечи перекуют на орала, крапива перестанет обжигать, а мужчина сможет взять столько жен, сколько пожелает.
— Господи Иисусе, и это всё?
— А еще бог сказал ему, что чудеса начнутся на Линдисфарене, там он построит новый Иерусалим. Иеремия хочет переименовать остров. Назвать его Блаженным.
— Пусть мою задницу переименует, — сказал Финан.
— А я буду Святейшим покровителем Блаженного острова.
— Зачем ему понадобится покровитель, если все будут жить в мире?
— Потому что, как он говорит, дьявол будет бродить вокруг, как лев в поисках добычи.
— Я думал, лев будет жить с ягненком. Да и вообще, что это еще за лев?
— Это маска дьявола.
Финан засмеялся и покачал головой.
— И ты обещал этому идиоту отдать ему руины монастыря?
— Я не могу, они принадлежат церкви, но я могу отдать ему землю на острове. А если он и церковные земли приберет к рукам, не буду ему мешать.
— Церкви это не понравится.
— Я и куска крысиного дерьма не дам за то, что нравится церкви, — язвительно ответил я. — А Иеремия совершенно безвреден.
— Он тебя предаст, — сказал Финан, — как предал всех.
По какой-то причине Финан был настроен против Иеремии, и неприязнь была взаимной. Возможно потому, что христианина Финана оскорбляли заблуждения безумного епископа? Вероятно, некоторым христианам казалось, что Иеремия над ними издевается, но я не был уверен. Мне он казался искренним, пусть и безумным, а Финану хотелось перерезать ему глотку.
Но я не стал бы резать ему глотку или другую часть тела. Иеремия мне нравился. Он был безумен и заблуждался со всей страстью, но также был хитер, что доказали его сделки с Этельхельмом, скоттами и моим кузеном. Но вся эта ложь служила лишь для того, чтобы он мог обрести свое чудесное королевство. Он верил, что пригвожденный бог на его стороне, и я не хотел оскорблять этого бога, да и любых других, только не в тот день, когда мне предстоит битва, о которой я грезил всю жизнь. А потому я пообещал ему землю на Линдисфарене и позволил ему меня благословить. Он сжал костлявыми руками мою голову и обратился к пригвожденному богу с просьбой даровать мне победу. Он даже вызвался пойти с нами. «Я могу призвать ангелов Отца моего драться на твоей стороне», — заверил он, но я убедил его, что достаточно и молитв из его собора.
— Ладно, сохрани ему жизнь, — неохотно согласился Финан, — но только не оставляй здесь!
— А что он может сделать?
— Ты что, просто отплывешь и оставишь его тут?
— Что же еще?
— Не доверяю я этой сволочи.
— А что он может сделать? — повторил я. — Предупредить Беббанбург о нашем прибытии он не может. Для этого ему понадобился бы быстроходный корабль, а у него нет ни одного.
— Он же творит чудеса. Вдруг он взлетит?
— Он просто бедный невинный идиот, — сказал я и велел Свитуну отозвать всех караульных, присматривавших за Иеремией и его людьми в старом монастыре. Настало время отплывать.
Иеремия и впрямь был бедным невинным идиотом, но не был ли и я таким же глупцом? Я вел небольшой отряд на захват неприступной крепости, где засели воины моего кузена, где поджидал Эйнар Белый, где поджидали скотты.
Мы отплыли на север.
Четыре корабля. Эдит, Ханна, Стиорра и Богоматерь покинули Джируум еще в темноте. Теперь я находился на Богоматери, а Гербрухт правил Эдит. Мы гребли вниз по реке, в сторону моря, и в тихой ночи раздавался лишь плеск, когда весла входили в воду. При каждом гребке в черных водах мелькали мириады огоньков, а когда весла поднимались, они сияли этим огнем, драгоценностями морской богини Ран. Я решил, что это сияние — добрый знак. У воды местами клубился туман, но сквозь облака пробивалось достаточно лунного света, чтобы мы могли разглядеть темные берега Тинана.
Мы вышли в неспешные речные воды во время отлива, но стоило приблизиться к морю, как начался прилив. Сначала течение было в противоположную сторону, но миновав мыс, мы свернем на север, и прилив станет нам помогать. Позже нам придется бороться с морскими течениями, но я надеялся, что тогда наши паруса наполнит ветер.
Но когда мы вышли из устья реки, ветра не было. Лишь тишина ночи и медленно скользящие сквозь нее корабли, похожие на призраков, а когда облака отнесло на запад, на небе засияли звезды. Над нами были звезды, под нами — драгоценности Ран и спокойное море. Конечно, оно никогда полностью не успокаивается. Тихое озеро может выглядеть гладким, как лед, но море всегда в движении. Можно увидеть его дыхание, его воды медленно приподнимаются и опадают, но я редко видел настолько спокойное море, как в ту звездную ночь, молчаливую ночь. Словно боги затаили дыхание, даже мои воины притихли. Обычно команда поет или молится во время гребли или хотя бы ворчит, но той ночью никто не разговаривал, никто не пел, а Богоматерь, казалось, скользит в темной бездне, как Скидбладнир, корабль богов, бесшумно плывущий среди звезд.
Я оглянулся на скрытое под водой течение, несущее нас на север, и смотрел, не появится ли на мысу у Тинана огонь. Я подозревал, что Константин или по меньшей мере Домналл расставили людей на северном берегу реки, чтобы наблюдать за кораблями Иеремии. Если там присутствуют лазутчики скоттов, они могут зажечь предупредительный костер. Я долго смотрел, но ничего не увидел. Я понадеялся, что занявшие южную часть земель Беббанбурга скотты отступили, потому что войска Сигтрюгра наверняка уже перебрались через стену Адриана. Мой зять обещал, что приведет на север не меньше ста пятидесяти воинов, хотя и предупредил меня, что не желает сражаться с Домналлом. Такая битва повлечет за собой кровопролитие, а Сигтрюгру нужен был каждый человек для обороны от неминуемого нападения западных саксов.
Сигнальные огни на мысу не горели. Всё побережье погрузилось в темноту, только четыре корабля медленно двигались на север. Богоматерь, самая маленькая и потому самая медленная, шла первой, так что остальные подстраивались под нашу скорость.
А когда с восточной стороны на горизонте показался первый луч бледного света, гребцы на Стиорре запели. Они затянули балладу об Иде, и я понял, что песню выбрал мой сын — я рассказывал ему про нашего предка Иду Несущего Огонь, того, что пересёк холодное море, чтобы захватить крепость на высокой скале.
Песня рассказывала, как Ида и его воины, голодные и отчаявшиеся, штурмовали скалу, как свирепые враги отбивали их атаки. Их отбрасывали назад трижды, говорилось в песне, и склон покрылся телами погибших. Они толпились на берегу, и враги насмехались над ними. С приходом ночи начался шторм, и Ида со своими воинами оказался в ловушке между крепостью и пенящимися волнами прибоя, между смертью от вражеского клинка и смертью в холодном море. И тогда Ида прокричал, что лучше смерть от огня. Он поджёг свой корабль, превратив его в костёр на воде, взял длинный, пылающий деревянный брус и один бросился в атаку. Весь он, казалось, был объят пламенем, а позади шлейфом летели искры, и он бросился на стену, и пламя опалило лица его врагов, так что они в испуге бежали от огненного воина, явившегося из далёкой страны.
Мой отец смеялся над этой балладой, говоря, что одного тычка копьём или ведра воды хватило бы, чтобы остановить Иду, но наш предок захватил крепость, и этого не оспорить.
К поющим присоединились гребцы с остальных кораблей, баллада об огненной победе зазвучала громче. Гребцы в такт песне налегали на вёсла, и мы шли на север вдоль побережья Нортумбрии. А когда солнце коснулось края земли огнём нового дня, вода покрылась рябью от лёгкого ветра, налетевшего с востока.
Я предпочёл бы южный ветер, даже шторм — сильные порывы южного ветра преградили бы путь кораблям Эйнара в узкой гавани за Линдисфареной. Но вместо него боги послали мне легкий восточный ветер, и я коснулся своего молота, смиренно благодаря их за то, что ветер не северный. Иеремия подтвердил, что корабли Эйнара Белого стоят на якоре в неглубокой бухте за островом, и сильный южный ветер сделал бы их путь к Беббанбургу долгим и трудным. Восточный ветер тоже помешает им выйти по проливу с якорной стоянки, но как только они пройдут мелководье, то смогут поднять парус и помчатся на юг под ветром с правого борта.
— А ещё там есть один корабль скоттов, господин, — добавил Иеремия.
— Трианаид?
— Как дубина среди других кораблей, господин, — сказал он. — Скотты любят строить тяжёлые корабли, так что берегись тарана. Этот корабль хоть и не быстрый, но сокрушит обшивку, как молот яичную скорлупу.
— А сколько на нём человек?
— Не меньше полусотни, господин. Здоровая зверюга.
Я вспомнил, что видел в Думноке Вальдере, командира личной стражи моего двоюродного брата.
— Это ты вывез его из Беббанбурга? — спросил я Иеремию.
— Я, господин, — признал он, — и ещё двоих до него.
— Но как?
Если бы скотты увидели какой-либо из кораблей Иеремии у крепости, они поняли бы, что он их предал.
— В тумане, господин, — ответил он. — Я выбрал корабль поменьше и стоял в бухте у Кокедеса, пока там лежал густой туман.
Кокедес — маленький остров недалеко от берега, к югу от Беббанбурга.
— А кто же другие двое?
— Они оба священники, господин, — в его голосе послышалось разочарование — видимо, эти священники не признали его епископского звания. — Я забрал их месяц назад и отвёз в Джируум, а дальше они сами отправились на юг, договариваться с лордом Этельхельмом.
Прямо у меня под носом, с горечью подумал я.
— Их послали, чтобы устроить брак?
Иеремия кивнул.
— Я слышал, за ней дают богатое приданое! Золото, господин! И она такая славная малышка, — он мечтательно вздохнул, — сиськи у неё — словно спелые яблоки. Хотел бы я дать ей полное благословение.
— Чего ты хотел бы? — удивился я.
— Возложить на неё руки, господин, — с притворной невинностью ответил он.
Не такой уж он и безумец.
Когда солнце уже вовсю сияло над покрытым мелкими волнами морем, ветер посвежел. Мы вытащили рваный парус Иеремии с чёрным крестом, развернули его, и Богоматерь послушно подчинилась усилившемуся бризу. Мы убрали вёсла и позволили ветру нести нас на север. На трёх других кораблях тоже подняли паруса, показался символ Этельхельма, украшавший наполненный ветром парус Ханны — чёрный как смоль олень на бледно-голубом льне.
Мы прошли ещё только полпути, но попутный ветер нес корабль вперед, белые барашки волн разбивались о нос, широкий след за кормой сверкал на солнце, и мы направлялись к Беббанбургу.
Когда мы молоды, то жаждем битв. Мы слушаем у огня песни о героях и о том, как они разбили врагов, как проломили стену из щитов и обагрили клинки вражеской кровью. Юнцы слышат, как хвастаются воины, как смеются, вспоминая битвы, как раздуваются от гордости, когда господин напоминает им о нелёгкой победе. Те, кто ещё не сражался, кто не держал в стене свой щит вплотную с щитом соседа — презираемы всеми. И потому мы тренируемся. День за днём мы упражняемся во владении копьём, щитом и мечом. Мы начинаем учиться в детстве, сражаясь на деревянных клинках, час за часом мы бьём и нас бьют. Мы дерёмся с людьми, причиняющими боль, чтобы научиться, мы учимся не плакать, когда кровь из разбитой головы заливает глаза, и постепенно постигаем искусство владения мечом.
Потом наступает день, когда нам приказывают встать в строй, не как детям, держащим коней и подбирающим оружие после битвы, а как воинам. Если повезёт — у тебя есть помятый старый шлем, кожаная безрукавка, может, даже плащ и кольчуга, висящая мешком. Есть меч с зазубренным лезвием и щит с отметинами вражеских клинков. Мы уже почти мужчины, но ещё не совсем воины, и когда в роковой день мы впервые встречаемся с врагом, слышим боевые кличи и грозный звон клинков, бьющих в щиты, то начинаем понимать, как врут стихотворцы и как лживы горделивые песни.
Некоторые обделываются ещё до встречи с вражеской стеной из щитов. Они трясутся от страха. Они пьют медовуху и эль, кто-то хвастает, но большинство помалкивает, если только не выкрикивает полные ненависти оскорбления. Некоторые шутят и нервно смеются, другие блюют. Военачальники призывают к бою, вспоминают подвиги предков, поливают грязью врагов, говорят о том, что ждёт наших женщин и детей, если мы проиграем. А между стенами из щитов расхаживают герои, вызывая на одиночную схватку, а ты смотришь на вражеских поединщиков, и они кажутся непобедимыми — огромные, мрачные, увешанные золотом и в сверкающих кольчугах. Полные презрения, свирепые и уверенные в победе.
Стена из щитов воняет дерьмом, и стоящие в ней хотят оказаться дома, хотят быть где угодно, только не здесь, на этом поле грядущей битвы. Но никто не повернёт и не сбежит, иначе его станут презирать. Мы делаем вид, что хотим быть здесь, и когда стена, наконец, шаг за шагом приходит в движение и сердца бьются как пойманные птицы, весь мир кажется нереальным. Мысли улетучиваются, нами правит страх, а затем следует приказ «В атаку!», и ты бежишь или спотыкаешься, но остаёшься в строю. Ты всю жизнь готовился к этому моменту, и вот впервые слышишь грохот сталкивающихся щитов и лязг мечей. И тогда раздается крик.
Крик, что не закончится никогда.
Мы будем драться за наших женщин, наши земли и наши дома до тех пор, пока нашему миру не придет конец в хаосе Рагнарока. Христиане твердят о мире, о том, что война — зло, да и кто же не хочет мира? Но потом на тебя налетает обезумевший воин, выкрикивая в лицо имя своего мерзкого бога, и всё, чего он хочет — убить тебя, изнасиловать твою жену, забрать в рабство дочерей и отнять твой дом. Это значит — ты должен сражаться. Потом ты видишь людей, умирающих в грязи с проломленными головами, без глаз, со вспоротыми животами, кишки влажно блестят в грязи, видишь, как твои товарищи хватают ртом воздух, рыдают и вопят.
Ты увидишь смерть друзей, поскользнёшься на выпотрошенных кишках врага, заглянешь в глаза человека, кому вонзил меч в живот, а если три богини судьбы у подножия Иггдрасиля окажутся к тебе благосклонны, то еще и познаешь восторг битвы, пьянящее чувство победы и радость оттого, что выжил. Потом ты вернешься домой, и барды сочинят балладу о той битве, и, может, станут прославлять твоё имя, ты станешь хвастать своей доблестью, а юнцы с завистливым трепетом внимать твоим рассказам. Только ты никогда не расскажешь им о том ужасе.
Ты не скажешь им, как преследуют тебя лица тех, кого ты убил, как на последнем издыхании они молили о пощаде, но не получили её. Ты не расскажешь о юнцах, которые умирая звали своих матерей, пока ты проворачивал клинок у них в животе с презрительной насмешкой. Ты не сознаешься, что просыпаешься ночами весь в поту, с колотящимся от ужасных воспоминаний сердцем. Ты не скажешь об этом, потому что этот ужас хранят в тайне, в глубинах сердца, и признать эту тайну — значит признать страх, а ведь мы — воины.
В нас нет страха. Мы выступаем гордо. Мы идём на битву как герои. И от нас воняет дерьмом.
Но мы справляемся с ужасом — мы должны защищать наших женщин, оберегать детей, охранять свои дома. И потому крики никогда не умолкнут, никогда до скончания времён.
— Господин? — чтобы прервать мои размышления, Свитуну пришлось коснуться моей руки.
Я подпрыгнул от неожиданности. Ветер надувал парус, моя рука лежала на рулевом весле, корабль шёл верным курсом.
— Господин? — встревоженно повторил Свитун. Должно быть, он решил, что я впал в транс.
— Я вспоминал кровяные пудинги, что готовит жена Финана, — сказал я, но он по-прежнему казался обеспокоенным.
— В чём дело? — спросил я.
— Смотри, господин, — Свитун указал на что-то за кормой.
Я обернулся. С южной стороны на горизонте виднелись четыре корабля, едва различимые под низкими облаками. Я смог разглядеть только паруса — тёмные и грязные на фоне белых облаков, но поставил бы Вдох Змея против кухонного ножа на то, что узнал их. Это остатки флота Этельхельма, большие корабли, стоявшие на пристани Думнока, которым удалось спастись от Эйнара. И будучи больше, они были быстроходнее, чем наши четыре корабля. Гребцов на них больше, и я не сомневался, что Этельхельм запихнул на них не меньше двух с половиной сотен воинов. Сейчас эти корабли далеко позади, но нам предстоит долгий путь. Они нас догонят.
Мой сын подтянул парус, и Стиорра пошла быстрее. Он подвёл её к нашему правому борту и ослабил канаты, чтобы наша скорость сравнялась.
— Это Этельхельм? — крикнул он, приложив руки к губам.
— Кто же ещё?
Он хотел еще что-то спросить, но передумал. Мы ничего не могли поделать, разве что свернуть с пути в какую-нибудь бухту на побережье, и мой сын знал, что я так не поступлю. Стиорра снова отстала.
После полудня я уже мог различить корпуса преследователей и ясно видел среди них светлые бока Эльфсвон. Четыре корабля догоняли нас, и хотя я всё ещё рассчитывал, что мы первыми доберемся до Беббанбурга, нам не хватит времени захватить крепость. Мне нужно было время, до того как вмешается Этельхельм. И тут боги оказали нам милость — южный ветер сменился восточным. Я увидел, как обвисли паруса преследователей, наполнились ветром и сникли снова. Спустя несколько секунд солнце блеснуло на их вёслах, длинные лодки закачались на волнах, двинувшись вперед, но они не могли грести с той же скоростью, с какой шли наши корабли под попутным восточным ветром. Четыре саксонских корабля на время отстали, но этого порыва ветра надолго не хватило, и их паруса опять наполнились, вёсла втянули, и корабли снова стали неуклонно нас нагонять. Этельхельм наверняка уже узнал потрёпанный корабль Иеремии и догадался, что три других — мои. Он знает, что я его опередил.
Ближе к вечеру на горизонте показались острова Фарне, а вскоре после этого — силуэт Беббанбурга, стоящего на высокой скале. Мы шли быстро, нас несли паруса под сильным порывистым ветром, носы кораблей рассекали волны, и на палубу летели холодные брызги. Мои воины натянули кольчуги, подпоясались мечами. Они бормотали молитвы, прикасаясь к своим молотам или крестам. Четыре корабля приблизились, я видел кресты на их носах, оттяжки парусов, уже почти мог разглядеть людей на борту. Но всё же они пока нас не догнали.
У меня оставалось немного времени, но я надеялся, что нам его хватит. Я натянул самую лучшую кольчугу, украшенную по низу золотом, прицепил Вдох Змея. Блик отражённого солнечного света сверкнул на бастионе Беббанбурга — там стоял дозорный с копьем. Я увидел и скоттов — маленькая группа всадников скакала к северу вдоль берега. Они заметили наши корабли и, как и стражи на высоких стенах Беббанбурга, узнали Богоматерь. Теперь всадники спешили сообщить эту весть Домналлу.
Итак, все четверо игроков были готовы.
Мой маленький флот приближался к крепости, волны бились о подгоняемые ветром корабли. Кузен, должно быть, видел, что мы подходим, и его люди поднялись на стены крепости, наблюдая за нашим приближением. Домналл прикажет Эйнару вывести корабли в море, а Этельхельм отчаянно спешил. Эта неразбериха вот-вот закончится, но чтобы она принесла мне победу, нужно чтобы все враги верили, что видят именно то, чего ожидают.
Мой кузен ожидал увидеть корабли Иеремии и обрадовался им. Он беспокоился, что Этельхельм, дав ему людей и значительную долю провизии, приведёт слишком большие силы и захватит крепость, но видел четыре маленьких корабля, узнал Богоматерь по тёмному кресту на парусе и приметным рваным снастям. Он увидел грубо намалёванного прыгающего оленя на большом парусе Ханны. И несомненно поверит, что это Иеремия везёт ему обещанную помощь, а глядя на небольшие размеры наших кораблей, решит, что там не больше двух сотен воинов.
Это, конечно, большая сила, но недостаточная, чтобы справиться с его гарнизоном. Позади нас, всё ещё на приличном расстоянии от омываемых волнами островов Фарне, шли большие корабли Этельхельма, и, насколько я видел, ни на одном не подняли флаг. Мой кузен наверняка этим озадачен, но он, скорее всего, узнал, что я купил корабли, и самое простое объяснение появления этих идущих позади кораблей — что они мои, и я установил на их носах кресты, чтобы его обмануть. Я не рассчитывал, что Этельхельм примет участие в этой путанице, но понимал теперь, что его присутствие нам поможет — если кузен решит, что его корабли — мои.
Скотты и их подручные, которых вёл Эйнар, ожидали чего-то совсем иного. Им тоже сообщили, что приближаются корабли с подмогой, но Иеремия убедил их, что заставит флот Этельхельма идти очень медленно, на вёслах.
— Чтобы дать возможность кораблям Эйнара его перехватить? — спросил я Иеремию в Джирууме.
— Да, господин.
— Но как ты уговоришь Этельхельма замедлить ход?
— Я рассказал ему об опасностях, — ответил он.
— Каких опасностях?
— О скалах, господин! Между Фарне и берегом скалы, ты же знаешь.
— Их легко обойти, — сказал я.
— Это знаем мы с тобой, а знают ли западные саксы? Много ли южан плавало у этих берегов? — он ухмыльнулся. — Я рассказал им, сколько тут разбилось кораблей, сказал, что у входа в бухту скрываются рифы, и что надо очень осторожно следовать за мной.
Такая осторожность и медленная скорость дали бы кораблям Эйнара и скоттов время, чтобы перекрыть путь флоту с подмогой. Тогда Этельхельму пришлось бы решать — либо сражаться с врагами, прокладывая путь, либо отказаться от боя и отправиться домой. Возможно, ему ещё придется принимать такое решение, поскольку когда мы проплывали между островами и крепостью, я увидел Линдисфарену и корабли Эйнара на якоре. Им приходилось трудно, они сражались с порывами восточного ветра, но если бы я опустил парус и с осторожностью пошёл на вёслах, опасаясь скал и мелей, Эйнару хватило бы времени отрезать мне путь. Но я не сбросил скорость. Вода бурлила, носы наших кораблей рассекали волны, и ветер быстро нёс нас вперёд, к узкому входу в бухту. Скоро, очень скоро Домналл разгадает наш обман.
А чего ожидал я? Я дотронулся до молота на шее, а потом до креста на рукояти Вдоха Змея. Я ожидал, что к закату стану лордом Беббанбурга.
Или покойником.
Но вся эта безумная затея зависела от одного, всего лишь одного: откроет ли мой кузен ворота крепости. Я снова дотронулся до молота и крикнул Свитуну:
— Давай!
На Свитуне было одеяние, которое мы забрали у Иеремии, а тот, в свою очередь, унес его из какой-то церкви, когда еще звался Дагфинром и служил Рагнару Младшему.
— Они все такие красивые, господин, — сказал мне Иеремия, любовно пробегая пальцами по вышитому краю ризы. — Вот эта — из тончайшей шерсти ягненка. Примерь ее, господин!
Примерять я не стал, вместо этого мы выбрали самое яркое облачение, и сейчас Свитун стоял в белом подряснике с золотыми крестами по подолу, доходившем ему до лодыжек, более короткой ризе, отороченной алой тканью и украшенной желтыми и красными языками пламени, которые Иеремия называл адским огнем, и поверх этого в паллии — широком шарфе, расшитом черными крестами.
— Когда я стану Папой Севера, — поведал мне Иеремия, —я буду носить только золотые одежды. Буду сиять как солнце, господин.
Не скажу, что Свитун сиял, но в глаза он определенно бросался. Теперь он напялил шлем с шерстяной подкладкой, к которой Эдит пришила длинные серые пряди из хвоста жеребца Берга, и Свитун выглядел диковато с этими развевающимися по ветру седыми волосами. Он пошел на нос Богоматери и бешено замахал руками в сторону крепости.
И люди в Беббанбурге увидели Иеремию, идущего на помощь, как он и обещал. Они увидели символ Этельхельма на парусе Ханны, увидели кресты на носах наших кораблей. Они увидели подмогу, быстро приближающуюся с сильным восточным ветром.
Теперь мы плыли прямо ко входу. Меня слепило солнце, стоящее низко на западе, но я мог рассмотреть людей, машущих нам с высоких крепостных валов, и приказал своим воинам махать в ответ. Я видел скоттов, стоявших на песчаных холмах с северной стороны. Они уже ничего не могли поделать, чтобы нас остановить, и потому просто наблюдали. А еще дальше корабли Эйнара вышли в открытое море и распустили паруса, готовясь повернуть на юг и перехватить флот Этельхельма.
Задерживать нас уже слишком поздно, но четыре корабля Этельхельма как раз подошли к островам. Я молился, чтобы они напоролись на риф, но восточный ветер помог им избежать опасности. Теперь на Эльфсвон развевался флаг Этельхельма, но восточный ветер направил его в сторону крепости, а значит, люди на стенах не могли разглядеть прыгающего оленя на стяге.
С кораблей Этельхельма тоже махали защитникам крепости. Задумайся Этельхельм хоть на мгновение, он бы понял, что нужно выбросить один из кораблей на берег под стенами Беббанбурга и криком предупредить защитников о том, что происходит, но вместо этого он продолжал преследовать нас, хотя уже не мог догнать. Мы на всех парусах неслись к берегу на крыльях восточного ветра. Я почти чувствовал запах земли. Я уже видел стяг своего кузена на вершине Беббанбурга.
Дно моря отлого поднималось к берегу, волны стали короче. Мы вошли в беспокойные воды, где ветер боролся с приливом над мелями, но продолжали быстро двигаться вперёд, так что по сторонам разлетались брызги. Теперь стены Беббанбурга оказались высоко над нами, так близко, что дозорный мог метнуть копьё на палубу. На ветру над мачтами с криками реяли чайки. Я направил корабль на середину пролива, с силой толкнул от себя рулевое весло, и Богоматерь выскочила на песчаную отмель, в нескольких шагах от каменных ступеней, ведущих к Морским воротам Беббанбурга.
Которые оказались закрытыми.
Следом к мели рядом с Богоматерью подошла Стиорра, потом Ханна и Эдит. Теперь все четыре корабля оказались на песке, перекрыв вход в бухту. С носов спрыгнули люди с канатами, чтобы закрепить корабли. Другие поднимали пустые бочки или мешки, наполненные соломой, демонстрируя, что несут в закрома Беббанбурга обещанные припасы. Все были в шлемах и кольчугах, с мечами на боку, но без щитов — чтобы не показать защитникам на высоких стенах, что мы пришли сражаться. Половина моих воинов всё ещё оставалась на кораблях, с вёслами в руках, как будто мы готовились войти в безопасные воды бухты.
Свитун подпрыгивал на песке и кричал, обращаясь в сторону крепостных стен. Я оставался на борту Богоматери, стоял на носу и смотрел на Морские ворота. Если их не откроют — мы обречены. Больше сотни воинов тащили по берегу бочки, мешки и ящики к каменной арке ворот. Берг поднялся по ступеням к воротам и постучал рукоятью меча по крепкой древесине, а Финан тем временем подошёл к Богоматери и вопросительно взглянул на меня.
— Пока в нас ещё никто не бросил копьё, — сказал я, глядя вверх, на крепостную стену. Оттуда на нас внимательно смотрели воины. Они не бросали копья, но и ворота не открывали, и я молился, чтобы не совершил ужасную ошибку в своих предположениях.
— Открывайте ворота! — завопил Свитун.
Берг снова застучал. Волны бились о стоящие на мели корабли.
— Во имя Господа живого! — кричал Свитун, — во имя Отца, Сына, и того, третьего! Открывайте ворота!
Я спрыгнул за борт, плюхнувшись в мелкую воду, посмотрел на восток и увидел позади корабли — и Этельхельма, и Эйнара, спешащие к нам по бурному прибрежному мелководью. Два корабля столкнулись, и я воины тыкали друг в друга копьями, но хотя они сражались между собой, именно мы — настоящие враги и тех, и других. Через несколько минут мы окажемся в западне у стен Беббанбурга, нас меньше, и мы будем разбиты.
— Ворота! — выкрикивал Свитун, обращаясь вверх, к защитникам бастионов. — Приказываю вам во имя Господа — откройте ворота!
Гербрухт поднял увесистый камень и вскарабкался по ступеням. Он явно собирался разбить в щепки твёрдые брёвна ворот, но даже с его силищей у нас не оставалось шанса войти в крепость до прихода вражеских кораблей. Мой сын присоединился к Гербрухту, и вместе с Бергом колотил в ворота тяжёлой рукоятью меча. Свитун опустился на колени, белые конские волосы упали ему на лицо.
— Сжалься над нами, Господи! — взвыл он. — По великой Твоей милости, заставь этих людей отворить ворота!
— Ради Христа! — отчаянно крикнул мой сын, — откройте эти проклятые ворота!
Я уже собрался приказать своим воинам вернуться на корабли, чтобы взять щиты и встать в стену. Если уж мы умрём — то умрём так, чтобы нами восхищались скальды, чтобы сложили песню, что зазвучит в пиршественном зале Вальхаллы.
Но тут ворота открылись.

Глава 2 

Первыми через Морские ворота прошли Берг и мой сын. Утред-младший вложил в ножны Воронов Клюв, помог стражам открыть тяжёлую створку и спокойно вошел внутрь. Берг опустил меч. Рискованно было первым отправлять в ворота норвежца, но Берг позаимствовал где-то крест, надетый теперь поверх кольчуги, и стражники, видимо, решили, что он просто христианин, которому нравится носить длинные волосы, как у норвежца. Я наблюдал, как он исчез в арке, а сразу за ним — группа воинов, несущих на плечах мешки.
— Они уже внутри, — пробормотал Финан.
— Погоди, — сказал я, не столько ему, сколько чтобы самому взбодриться.
Мы готовились к этому моменту. Нужно было захватить Морские ворота, не вызывая подозрений, поскольку за ними располагались Верхние ворота, добраться к ним можно только по крутой лестнице, вырубленной в скале. Эти ворота в деревянном частоколе, ограждающем северный край высокой скалы, гораздо менее внушительные, чем большие ворота внизу, и сейчас они открыты, но если враги затворят их, придётся отчаянно сражаться, и мы можем проиграть битву. Я видел трёх воинов, стоявших у входа, они наблюдали, что происходит внизу. Они не выглядели встревоженными — стояли расслабившись, один опирался на воротный столб.
Очень хотелось поспешить к Верхним воротам, я надеялся, что мои люди подойдут к ним прежде, чем враги поймут, что происходит, но ступени крутые и высокие, а значит, обман оставался лучшей тактикой. Вот только я видел, как близки к нам преследователи. Эльфсвон приближалась к входу в бухту. Я увидел стоящих на её носу воинов в красных плащах и с копьями, их скрывали волны, бьющиеся о нос корабля. За Эльфсвон шло много других кораблей, и все они — наши враги. Я взглянул на высокие ступени, но никто из моих людей ещё не появился.
— Где же вы? — задал я вопрос в никуда.
— Господи, помоги нам, — тихо молился Финан.
Потом в отдалении на ступеньках появился воин в тёмно-синем плаще и дорогом серебряном шлеме. Он поднимался вверх и не спешил.
— Он не из наших? — спросил я Финана. Обычно я мог узнать любого из своих воинов по одежде или оружию, но этот длинный синий плащ никогда раньше не видел.
— Он из команды Стиорры, — ответил Финан. — Кеттил, кажется.
— Любит тратить деньги, да? — проворчал я.
Кеттил, юный датчанин, любил роскошную одежду. Он казался утончённым, порой прямо-таки изысканным, и его легко недооценить. Сейчас он остановился и заговорил с кем-то позади, потом его догнали мой сын и Берг, и все трое продолжили подниматься к Верхним воротам.
— Скорее! — взывал я к ним, как будто они могли услышать. Внезапно Кеттил вытащил сакс и перепрыгнул через последние три ступени. Я увидел, как короткий меч вонзился в живот стражника, опиравшегося на воротный столб, а Кеттил схватил его, стащил вниз и сбросил с каменного склона. Мой сын и Берг прошли через ворота, теперь они вытащили мечи, а воины, следовавшие за ними, бросили свои мешки с соломой и поспешили за ними.
— Вперёд! — крикнул я воинам, ждавшим за Морскими воротами. — Вперёд! Вперёд! За ними!
Я выбежал на отмель. Меня встревожило, что на крепостной стене над аркой Морских ворот внезапно появился воин, но тут я увидел, что это Фолкбальд, один из моих отважных фризов. На боевой площадке над аркой не оказалось защитников, да и откуда бы им там взяться? Мой кузен поверил, что мы привезли провизию и подкрепление, и хотя он и отправил людей к этой северной окраине длинной беббанбургской скалы, большая их часть столпилась на обращённом к морю углу стены, чтобы посмотреть на битву между кораблями Эйнара и Этельхельма.
Эти корабли уже приблизились к входу в бухту, и один из воинов моего кузена на крепостной стене, должно быть, узнал флаг со скачущим оленем, развевавшийся над Эльфсвон — он сложил ладони у рта и закричал, обращаясь к стражам Верхних ворот, но те уже были мертвы.
— Я спросил их, куда нести припасы, — рассказывал позже мой сын, — а когда они поняли, что мы не друзья, мы их прикончили.
Остальные мои воины прорвались через арку Морских ворот и бежали вверх по ступеням каменной лестницы. У нас получилось! Мы захватили проход через внешнюю стену, поднялись по лестнице и проникли за внутренний частокол, в самое сердце крепости.
Кажется, это звучит легко, но Беббанбург огромен, а нас было совсем мало. Мой сын стоял теперь за только что захваченными Верхними воротами, откуда виден большой открытый двор, а за ним — нагромождение мелких домов и складов, построенных у склона высокой скалы, на которой стоял главный дом и церковь, возвышающаяся над крепостью. Слева, на крепостной стене, обращённой к морю, множество мужчин и несколько женщин наблюдали за гонкой кораблей к крепости. Небольшая группа в толпе выделялась блестящими кольчугами и пышной одеждой, там, как решил сын, находился и мой кузен.
Священник, что был среди них, первым побежал к захваченным воротам, но увидев распростёртые тела и залитые кровью камни и не приближаясь, повернул назад, к воинам в сверкающих кольчугах. Он закричал, предупреждая их об опасности.
К моему сыну присоединились другие воины, они стали в ряд для защиты ворот.
— Несите щиты! — крикнул сын оставшимся у Морских ворот. — Нам нужны щиты!
Воины на берегу бросали пустые бочки и набитые соломой мешки и протискивались сквозь арку Морских ворот. Те, что оставались на кораблях, делая вид, что готовятся войти в бухту, теперь спускались на отмель и несли щиты тем, кто уже оказался в крепости. Рорик тяжело бежал по берегу с флагом, моим тяжёлым щитом, толстым плащом, отороченным медвежьим мехом, рогом и моим прекрасным шлемом с волчьей головой. Я буду сражаться в лучших доспехах, Беббанбург того стоил, но прежде чем натянуть шлем или застегнуть на шее плащ, надо войти внутрь крепости — корабли врагов уже совсем близко. Я оглянулся и увидел белый корабль Этельхельма, входящий в пролив, а чуть позади него — большой корабль скоттов, Трианаид. Мимо меня пробежал Гербрухт, он возвращался к кораблям, и я схватил его за руку.
— Внутрь! Бегом!
— Нам нужно больше щитов, господин!
— Отбери у врагов. А теперь — внутрь! — я закричал громче. — Всем внутрь!
Последние воины вбежали в ворота. Эльфсвон приближался! Я увидел, как яростно затрепетал парус, когда ослабло натяжение канатов, и нос развернулся к берегу. Вооружённые воины в кольчугах толпились на носу, смотрели, как я пинком отправил из арки ворот пустую бочку. Я велел закрывать вход, и несколько добровольцев навалилось на массивные ворота. Их тяжесть — свидетельство страхов моего кузена, каждая створка в руку толщиной и укреплена изнутри обтёсанными длинными брёвнами, обе висели на массивных скрипучих петлях. Гербрухт поднял огромный засов и с оглушительным грохотом бросил в железные скобы. За воротами я услышал дикий скрежет дерева по песку и удар — это нос Эльфсвон вонзился в борт брошенной Эдит. Я знал — сейчас воины Этельхельма выпрыгивают на берег, но они, как и три стражника, охранявших когда-то Верхние ворота, уже опоздали.
Я оставил Гербрухта с дюжиной воинов защищать Морские ворота.
— Встаньте сверху, — сказал я им, указывая на Фолкбальда, одиноко стоявшего на боевой площадке над каменной аркой, — и бросайте камни в любого ублюдка, пытающегося вломиться.
— Большие камни! — радостно ответил Гербрухт. Он крикнул своим воинам, чтобы начинали собирать камни, которых там валялось во множестве, и несли по ступеням наверх.
— Мы им мозги в кашу превратим, господин, — пообещал он мне и обернулся на новый, ещё более громкий шум, донёсшийся из-за ворот. Я услышал гневные выкрики воинов, звон клинков и понял, что на Эльфсвон налетел тяжёлый корабль скоттов. Пусть ублюдки перебьют друг друга, подумал я, и по крутым ступеням поднялся в Беббанбург.
В мой Беббанбург. Домой!
На мгновение меня захлестнули чувства. Я всю свою жизнь мечтал вернуться домой, а теперь стоял внутри крепостных стен Беббанбурга, и это казалось сном. Я не слышал звуков сражения внизу, криков чаек, голосов воинов. Я просто стоял, глядя перед собой, не в силах поверить, что я снова дома.
Беббанбург изменился. Конечно, я знал это, я смотрел на крепость с холмов, но всё же так удивительно было видеть незнакомые здания. На вершине форта стоял огромный новый дом, вдвое больше того, что достался в наследство моему отцу, сбоку от него построили каменную церковь, её западный фронтон венчал высокий деревянный крест. С восточной стороны церкви располагалась приземистая башня, наверху, под самой крышей, на деревянной раме висел колокол. Ниже, на каменном выступе между домом и крепостной стеной, обращённой к морю, стояло обгоревшее строение.
Вероятно, сожжённый амбар. От него остались пепел да несколько опалённых столбов. Всё остальное пространство между высокой скалой с главным домом и восточными крепостными стенами занимало множество новых деревянных домов, амбаров и складов.
Грохот внизу усилился, в бухте теснились корабли. Оглянувшись, я увидел, что к жестокой схватке, разразившейся на берегу, присоединились ещё два корабля Этельхельма. Корабли Эйнара спешили на помощь скоттам, которые набросились на Эльфсвон, но теперь столкнулись с подкреплением западных саксов.
До тех пор, пока Гербрухт и его люди удерживают Морские ворота, эта битва — не моё дело.
Мне предстояло сразиться с воинами кузена в крепости, но к моему удивлению, ни одного не было видно.
— Они сбежали, — презрительно сказал Утред-младший. Он показал на склады, сгрудившиеся под скалой с церковью и главным домом. — Направились к тем домам.
— Они были на крепостной стене? — спросил я.
— Человек шестьдесят, — ответил он, — но только около дюжины в кольчугах.
Неудивительно, что они оказались не готовы. Защита осаждённой крепости — нудное занятие, в основном это наблюдение за окружившим тебя врагом, если он пытается морить защитников голодом, то почти ничего не будет предпринимать, разве что тоже пялиться в ответ. Без сомнения, мой кузен держал большой отряд, в кольчугах и хорошо вооружённый, у Нижних ворот, и такой же, но поменьше — у Верхних, ведь и те и другие располагались с южной стороны крепости. Но чего ему было опасаться со стороны Морских ворот? Подойти к ним можно только с моря, или проделав длинный путь по берегу под обращённой к морю крепостной стеной, и дозорным наверху хватило бы времени предупредить, если враг попытается приблизиться. Эти дозорные решили, что мы — друзья, вот и погибли первыми.
— Отец? — встревоженно сказал мой сын. Я загляделся на огромный дом, удивлённый его размером, не в силах поверить, что наконец-то оказался с внутренней стороны крепостных стен Беббанбурга.
— Разве нам не нужно двигаться вперед? — напомнил он.
Конечно, сын прав. Мы застали врагов врасплох, они отошли, оставили незащищённой северную часть крепости, а я до сих пор топтался у ворот.
— Идём к главному дому, — сказал я, поскольку решил, что нам нужно захватить самую высокую точку крепости и заставить воинов кузена сражаться, поднимаясь в гору, когда они попытаются нас вытеснить.
Я надел шлем, опустил нащечники, так что враг мог теперь видеть только мои глаза под венчающей шлем волчьей головой. Рорику завязал шнурки нащечников и набросил мне на плечи тяжёлый плащ, застегнув его золотой брошью. Я надел золотые и серебряные браслеты, трофеи прошлых битв, взял тяжёлый щит, украшенный головой волка, эмблемой Беббанбурга, и обнажил Вздох Змея.
— К дому, — громко скомандовал я.
Теперь взяли щиты и остальные воины. Они выглядели свирепыми и дикими, лица закрыты шлемами. Мои закаленные и беспощадные воины.
— Вперёд, к дому!
Они промчались мимо меня, сын возглавил атаку.
— Молодые ноги, — сказал я Финану, и в этот момент зазвонил колокол в церкви.
Я видел, как раскачивался этот огромный котел, за канат отчаянно тянули, потому что колокол дергался во все стороны. Звон выходил грубым, громким и паническим.
— Теперь они предупреждены, — желчно заметил Финан.
Колокол предупредил также и скоттов, по крайней мере, тех, кто еще не ушел в дюны поглазеть на приближающиеся корабли. Я видел, как из хижин на дальней стороне бухты выбегают люди и собираются на берегу. Домналл, верно, удивляется, что же вызвало тревогу, а также раздумывает, не настало ли время атаковать Нижние ворота. Мой кузен думает о том же самом, и его страх перед атакой скоттов убедит оставить мощный заслон на южных бастионах. Я мрачно усмехнулся про себя при мысли о том, что Константин не обрадуется, если узнает, как здорово облегчил нам задачу.
— Поднять флаг, — приказал я Рорику.
Это был такой же стяг, что сейчас развевался над главным домом — волчья голова Беббанбурга.
Прежде чем последовать за молодыми воинами к главному дому, я быстро оглянулся. Пролив в бухту перекрывали четыре моих корабля, четыре корабля Этельхельма, Трианаид и корабли Эйнара. Часть людей Этельхельма бежала по северному берегу, норвежцы гнались за ними, другие вели жестокий бой на палубах. Наверное, многие дрались и на отмели, прямо под Морскими воротами, но их я не мог увидеть. Зато я увидел Гербрухта и его отряд — они просто наблюдали за сражением, и я понял, что до сих пор ни западные саксы, ни скотты, ни норвежцы не атаковали ворота. Я рассмеялся от мысли о том, что враги дерутся друг с другом.
— Что тебя развеселило? — спросил Финан.
— Обожаю, когда враги убивают друг друга.
— Мне даже жаль воинов Этельхельма, — хмыкнул Финан. — Проделать такой путь и наткнуться на разъяренных скоттов. Добро пожаловать в Нортумбрию.
Перед нами поднимался каменистый уступ, где во времена моего отца воины практиковались в боевом мастерстве, а в солнечные дни женщины раскладывали одежду на просушку. В его дальнем конце стояли кладовые, хижины и конюшни, а справа возвышался крутой утес, на вершине которого построили главный дом и церковь. К этим строениям вела неровная каменная насыпь, повторяющая изгибы крепостной стены со стороны берега, и мой сын повел воинов по насыпи, где местами прорезали ступени.
Двигались они быстро. Я увидел, как последний воин пробежал мимо церкви и ворвался в главный дом через боковую дверь. Почти тут же через главную дверь, выходящую в сторону моря и на кладовые, посыпались женщины и дети. Они помчались по крутым ступеням, а вместе с ними и несколько воинов моего кузена, явно не испытывающие желания драться за плоскую вершину утеса. Мы с Финаном поспешили по крутой каменной лестнице, ведущей от насыпи к церкви. Колокол по-прежнему трезвонил, и я уже подумывал войти в церковь, найти того, кто дергает за веревку, и заставить его умолкнуть, но потом решил, что этот яростный звук сеет панику, а паника была сегодня моим другом. Увидев нас, женщина в дверях церкви завизжала. Я даже не взглянул на нее, последовав за воинами в сумрак дома.
— Утред! — проревел я в поисках сына.
— Отец?
— Перед домом! Построй стену из щитов перед домом!
Утред выкрикнул приказ, и воины последовали за ним наружу. Среди столов на каменном полу зала растянулись четыре тела — трупы тех, кого застали внутри и кто был достаточно глуп, чтобы оказать сопротивление. В большом центральном очаге теплился огонь, на камнях вокруг пламени поджаривались овсяные лепешки. Я взобрался на помост и распахнул дверь, ведущую в комнату без окон, где, как я догадался, спал кузен. Пусто. На кровати лежали шкуры, на стене висел гобелен, а еще там стояли три деревянных сундука. С их содержимым разберусь позже.
Я вернулся в зал, спрыгнул с помоста и быстро повернулся, услышав справа рычание, но это оказалась всего-навсего сука под столом, защищающая щенков. Теперь это мои щенки, подумал я и вспомнил те дни, когда охотился в холмах за бухтой. Внезапно прошлое развернулось передо мной так явственно, что я услышал, как по залу прокатывается эхом отцовский голос. И не важно, что массивные балки теперь находились в два раза выше, чем при нем, да и сам зал был длиннее и шире. Это Беббанбург! Мой дом!
— Возьми нормальное копье, вошь паршивая, — рявкнул мне отец в тот последний раз, когда мы вместе охотились на кабана.
Его новая жена Гита, моя мачеха, возразила, что взрослое копье слишком тяжело для девятилетнего мальчишки.
— Тогда пусть его растерзает кабан, — ответил отец, — сделает всему миру одолжение, избавив нас от этой воши.
Дядя засмеялся. Я услышал в его смехе зависть и ненависть, и теперь, почти вечность спустя, я пришел, чтобы исправить то, что натворил дядя.
Я прошел через большую дверь, выходящую на море, на пятачке перед ней выстроились мои воины. Мы захватили вершину Беббанбурга, но это еще не значило, что крепость в наших руках. Нам предстояло очистить скалу от врагов, которые собирались внизу. Сразу под нами, вниз по лестнице, куда сбежали женщины и дети, находилась широкая каменная площадка, на ней валялись головешки, надо думать, от сгоревшего амбара, главный дом накрывал ее тенью. Дальше стояли другие амбары или дома, некоторые с обугленными стенами, а воины моего кузена, теперь уже в кольчугах и со щитами, толпились в переулках.
Я понял, что совершил ошибку. Я решил, что захвачу главный дом на вершине Беббанбурга, и людям кузена придется атаковать вверх по крутому склону и умереть под нашими мечами. Но враги собирались в переулках и не показывали желания лезть в драку. Они ждали, что атакуем мы, и я вдруг понял, что если кузен обладает хотя бы разумом блохи, он позволил бы нам овладеть вершиной, а сам тем временем захватил бы Морские ворота, впустив отряд Этельхельма. Нам нужно оттеснить воинов кузена, победить их и вышвырнуть из Беббанбурга, прежде чем он догадается об открывшейся возможности, а единственный способ этого добиться — спуститься вниз, к кучке мелких строений, и перебить противника. А я до сих пор не знал, сколько человек у кузена, хотя понимал, что чем скорее мы начнем убивать, тем скорее я снова назову Беббанбург домом.
— Утред! — крикнул я сыну. — Останешься здесь с двадцатью воинами. И присматривай за тылом! Остальные — за мной!
Я побежал вниз, по ступенькам главной дороги, и она привела к сожженному амбару.
— Стройтесь в стену из щитов! — крикнул я у подножья лестницы. — В стену! Финан! Налево!
С обеих сторон из проулков на нас взирали враги. Еще сбитые с толку. Они не ожидали, что этим летним вечером придется сражаться, а человеку нужно время, чтобы свыкнуться с мыслью о возможной смерти. Я видел, как они встревожены. Они не выкрикивали оскорбления, не атаковали, а просто ждали за щитами. Я не хотел давать им время.
— Вперед!
Ведь что увидели люди моего кузена? Они увидели уверенных воинов. Теперь они знают, что явились те, кого они так боялись, угроза, что много лет висела над Беббанбургом. Они увидели воинов, готовых драться, и наслышаны о наших победах. Во всей Британии мало таких закаленных в сражениях воинских отрядов, как мой, мало кто обладает такой грозной репутацией, мало кого так боятся. Иногда я называю своих воинов волчьей стаей, и защитники крепости, собравшиеся в переулках, страшились, что дикие волки вот-вот их перегрызут.
Но все же кое в чем эти испуганные люди ошиблись. Мы не были уверены, мы находились в отчаянном положении. Мои воины не хуже меня знали, что сегодня главное — скорость. Битва должна закончиться быстро, а иначе враг раздавит нас числом, хотя пока что противник был слишком сбит с толку, чтобы понять происходящее. Мы выживем, если поторопимся, и умрем, если промедлим, так что мы наступали с пылом, похожим на уверенность.
Я повел людей в правый переулок. Было бы достаточно стены из щитов шириной в три человека, чтобы его перекрыть, но вместо этого враг отступил. Свитун, по-прежнему в ярком одеянии епископа и в шлеме с конским хвостом, шел справа от меня с тяжелым копьем в руке, и с силой ткнул им в отступающего воина. Другой попытался отклонить копье щитом, но подставил не центр, а край, и от удара Свитуна щит отклонился в сторону. Я вонзил Вздох Змея в образовавшуюся щель и провернул клинок, вспоровший живот, а когда воин скрючился в агонии, треснул врага железной кромкой щита по затылку, и тот упал.
Свитун уже наседал на следующего, а я пнул своего противника и выдернул Вздох Змея из липкой плоти. Внезапный удар по моему щиту оказался так силён, что верхний край врезался в стальную стрелку шлема, защищающую мой нос. Я вернул щит на место, увидел нацеленное мне в глаза копьё, отшатнулся, избегая удара, ткнул Вздохом Змея в копьеносца, прошипевшего ругательство, и краем глаза заметил движение слева. Копьеносец отбил щитом мой выпад, и тут я увидел огромного воина в помятом шлеме, замахивающегося топором над моей головой. Наверное, тот же топор, что повредил мой щит, а этот здоровенный ублюдок держал оружие двумя руками, так что мне пришлось поднять щит, прикрывая голову, и открыться для удара копьеносца снизу, но тот потерял равновесие, и я понадеялся, что кольчуга остановит удар копьём вполсилы.
Повинуясь чутью, я шагнул под удар топора, оттолкнул верзилу плечом к стене слева и одновременно ткнул копьеносца Вздохом Змея. Надо было взять Осиное Жало — в таком бою длинным клинком не размахнуться. Копьеносец отступил, удар топора пришёлся на мой щит, но гигант выпустил из рук оружие и попытался вырвать у меня щит.
— Убей его! — взревел он. — Убей его!
Я рванул Вздох Змея обратно. Мне удалось найти щель, чтобы направить острие пониже живота противника, и я надавил на рукоять. Я ощутил, как острие прорвало кольчугу, проткнуло кожу, скользнуло в плоть и задело кость. Рёв прекратился, враг задохнулся от боли, но всё ещё цеплялся за мой щит, понимая, что пока он его держит, я уязвим для ударов его соратников.
Копьеносец ткнул меня в бедро, но боль испарилась, когда Свитун с проклятьями насадил врага на своё копьё, c такой силой вонзив оружие в грудь, что того отбросило. Я же толкал и проворачивал Вздох Змея, и внезапно великан перестал сопротивляться — Видарр с Беорнотом, норвежец и сакс, всегда сражавшиеся бок о бок, с криком протиснулись мимо меня. Видарр взывал к Тору, Беорнот — к Христу, и оба обрушили мечи на врага. На меня плеснуло кровью, здоровяк рухнул, и казалось, его кровь залила всю улицу. У противоположной стены глотал ртом воздух и молил о пощаде копьеносец, на которого набросились другие волки из моей стаи. Они не знали жалости, и остальные враги бежали прочь.
— Ты ранен, господин? — спросил Беорнот.
— Нет! Наступаем дальше!
Гигант, получивший уже по меньшей мере три раны, до сих пор пытался подняться, его лицо исказили боль и ненависть. Беорнот прикончил его, перерезав мечом глотку, и меня ещё сильнее залило кровью. Датчанин Ульфар, сломавший свой меч, нагнулся и поднял топор.
— Не останавливайтесь! — рявкнул я. — Продолжайте! Не давайте им передышки!
Переулок перешел в пустырь, с одной стороны которого расположились конюшни, а с другой — крепостная стена, обращенная к морю. Стена высокая, наверху тянулась широкая боевая площадка из крепкого дуба, где стояла дюжина воинов кузена. Казалось, они не понимают, что делать, хотя трое метнули в нас копья, от которых мы с легкостью уклонились, оружие лишь звякнуло о камни.
Враги из правого переулка бросились куда-то на юг, чтобы присоединиться к защитникам Верхних ворот, позади скопища амбаров, складов и домов. Я уже собирался приказать своим воинам атаковать эти строения и оттеснить их защитников к Верхним воротам, зная, что мы можем добраться до грозных ворот по боевой площадке вдоль стены, но не успел я открыть рот, как Финан выкрикнул предупреждение, и я увидел, что многие из выживших в скоротечной схватке в переулках, человек тридцать или сорок, бегут на север — к Морским воротам.
Там были те, кто оборонял широкий проход, расчищенный Финаном, путь на юг им преграждали мои воины, поэтому беглецы мчались к безопасному прибежищу мощных укреплений Морских ворот. Дюжина противников, что ранее наблюдала за нами с высокой боевой площадки, устремилась туда же.
— За ними! — проревел я, — Финан! За ними!
Видимо, он уловил отчаянье в моём голосе, потому что немедленно приказал своим людям бежать в южном направлении.
Я был в отчаянии и клял себя за глупость.
Для охраны Морских ворот я оставил лишь Гербрухта с небольшим отрядом, а следовало бы оставить побольше людей. С высокой площадки над аркой ворот дюжина человек может отбить любую атаку со стороны берега, но теперь со стороны крепости на них набросятся воины моего кузена, они откроют Морские ворота и впустят внутрь Беббанбурга прорву врагов. Гербрухт — замечательный воин, в его отряде сплошь закаленные ветераны, но им придется спуститься с высокой боевой площадки и сражаться, обороняя ворота от противника, превосходящего их в численности в три или даже четыре раза, и я не был уверен, что Гербрухт знает, как поступить. Я схватил Свитуна за руку.
— Скажи моему сыну, чтобы выдвигался к Морским воротам. Быстро!
Свитун помчался по переулку обратно и вверх по ступеням, а я пустился следом за Финаном, всё еще кляня себя и удивляясь одновременно. Сегодняшний день походил на сон, как будто я грезил наяву, вместо того чтобы выиграть битву, которую ждал всю жизнь. Мои воины мчались по крепости как стая гончих без поводка — преследуя то одного оленя, то другого, без каких-либо команд со стороны охотника. И в этом виноват я сам. Я понял, что потратил долгие часы, планируя, как именно пробраться в Беббанбург, но понятия не имел, что же делать, когда окажусь внутри. Теперь противник навязывал мне сражение, и нам приходилось бросать возвышенность, чтобы защитить свой тыл. Я как будто спал, и день превратился в сплошной сумбур.
А затем всё стало еще хуже. Потому что я забыл про Вальдере.
Вальдере командовал личной стражей моего кузена. Именно он бросил мне вызов мне в тот день, когда в Беббанбург прибыли корабли Эйнара. Я знал, что он опасен. Воитель столь же умелый, как и я. Ему не довелось сражаться в стене из щитов в крупных битвах, что изгнали датчан из Уэссекса, а потом из Мерсии, но он многие годы сражался с дикими скоттами, считающими земли Беббанбурга личной кладовой. Тот, кто бился со скоттами так долго и выжил, был закаленным бойцом, и в королевстве Константина немало вдов с ненавистью проклинали имя Вальдере.
Последний раз я видел его в Думноке. Его туда привез Иеремия, чтобы Вальдере сопроводил в Беббанбург Этельхельма и его дочь Эльсвит. Они плыли на север на Эльфсвон — самом крупном корабле ольдермена, первым выбросившимся на отмель в бухте Беббанбурга, где его протаранил и атаковал Трианаид скоттов. Несколькими мгновениями позже остальные корабли загромоздили узкий пролив, и завязалась битва между скоттами, норвежцами и саксами. Настала полная неразбериха, и я считал, что она мне только на руку.
Но я позабыл о Вальдере и о том, что он знаком с Беббанбургом куда лучше меня. Я провел тут только первые девять лет детства, а Вальдере прожил здесь намного дольше. Он посвятил жизнь обороне Беббанбурга от врагов. Обороне от меня.
Когда Вальдере вошел в бухту, то понял, что вот-вот произойдет: огромный Трианаид протаранит Эльфсвон, а на него, в свою очередь, нападут корабли, что мчатся следом, поэтому дабы избежать этого кровавого хаоса, Вальдере собрал на носу Эльфсвон Этельхельма, Эльсвит и ее служанок, а также лучших воинов из числа личной стражи олдермена. Трианаид врезался в Эльфсвон, сокрушив борт корабля и раздавив стоящих там воинов, потом, когда скотты перепрыгнули на разбитую Эльфсвон, завязалась битва, и она разгоралась все сильнее и становилась все более яростной и сумбурной, по мере того как новые корабли влетали в этот клубок, схватка перекинулась на оба берега пролива. Вальдере оставил все это без внимания, и спрыгнув с носа Эльфсвон, повел свой отряд сначала на запад, потом на юг — вдоль каменистого берега под укреплениями Беббанбурга, обращенными в сторону суши. Их заметил Гербрухт. «Я подумал, что они убегают», — рассказал он мне позже.
Но Вальдере знал Беббанбург и понимал, что атака со стороны укреплений, построенных на склоне вздымающейся из вод гавани скалы, невозможна. Даже если нападавшие высадятся здесь с кораблей, им придется карабкаться по крутому склону. Однако вход всё же имелся — не было ни ворот, ни ступеней, лишь два огромных дубовых ствола, ничем по внешнему виду не отличавшихся от остальных. Частокол построили на скале, и концы бревен не были вкопаны в землю, как делают обычно, — дубовые стволы стояли прямо на скале.
Стена была старой и постоянно нуждалась в ремонте. Весьма дорогостоящем ремонте, потому что огромные дубовые бревна приходилось тащить из центральной части страны или доставлять на корабле с юга. Замена всего одного бревна требовала целой недели тяжелого труда.
«Однажды, — говаривал мой отец, — мы выстроим каменную стену. Всю стену! Вдоль всей крепости».
Мой кузен начал эту работу, но так и не закончил, и на западной стене, обращенной к бухте, где атака менее всего вероятна, находились эти бревна. Они не соединялись с другими бревнами в стене, их не скрепляли поперечные брусья, бревна держались на мощных железных гвоздях, вбитых в высокую боевую площадку, но потянув за нижнюю часть, бревна можно было оттянуть на себя, так что образовывалась щель, в которую мог протиснуться человек.
Подобраться к этому тайному входу можно было по крутому склону, еще более неприступному, поскольку выше располагались уборные, и при западном ветре вонь просто удушала, но она же и удерживала любопытных подальше. Враг, осадивший Беббанбург, наблюдал за воротами крепости, даже не подозревая, что у гарнизона имелась еще одна «дверь», через которую кто-то мог незаметно покинуть крепость или, как сегодня, столь же незаметно проникнуть внутрь.
Я знал о старом тайном ходе под выходящей к морю стеной. Его устроил еще отец, и я прикидывал шансы пробраться в крепость, взобравшись к нему с берега. Именно так я захватил когда-то Дунхолм — не обращая внимания на мощные укрепления у входа в крепость и проведя воинов через маленькую дверцу, обеспечивающую гарнизону доступ к источнику воды. Дверь, которую защитники считали слишком труднодоступной. Но тайный вход моего отца был еще хуже. Чтобы добраться до него, требовалось подняться от берега по длинному и крутому склону, и для воина в кольчуге со щитом и оружием это почти невозможная задача. Кроме того, при атаке крепости этот вход было очень легко заблокировать изнутри, поэтому я отказался от мысли им воспользоваться.
Но чего я не знал, так это о новом тайном входе с западной стороны. Шпионов внутри Беббанбурга у меня не было, и никто не рассказал мне о новом тайном входе, или что он еще опаснее старого, поскольку протиснувшегося в щель человека скрывал уступ скалы. Поэтому сейчас Вальдере незаметно для меня оттянул бревна, и его воины в красных плащах проникли внутрь. Они собирались в тени боевой площадки, неподалеку от главного дома, и мы их не увидели, не услышали и не учуяли. Мы даже не подозревали, что они там, п
отому что пытались разобраться с первой моей ошибкой — сражались за обладание Морскими воротами.
Гербрухт никогда не производил впечатление смышленого. Он был огромен, силен, предан и полон жизнелюбия, из тех немногих, кого я предпочел бы иметь рядом в стене из щитов, но он соображал не так быстро, как Финан, и не был таким решительным, как мой сын. Я оставил его стеречь Морские ворота, решив, что это понятная задача, подходящая для упрямого и медлительного Гербрухта. Я никогда не предполагал, что он может принять быстрое и ключевое решение.
Но он его принял. И решение оказалось правильным.
Ни воины Этельхельма, ни скотты со своими союзниками-норвежцами не попытались взять Морские ворота штурмом. Задача грандиозная, но вполне выполнимая, если бы они воспользовались мачтами кораблей вместо лестниц. Потребовался бы остаток дня, чтобы всё подготовить, а у них не было времени, они дрались друг с другом, а тех немногих, что сумели забраться по каменным ступеням, засевший наверху Гербрухт со своим отрядом забросал камнями.
А теперь Гербрухт увидел, как люди моего кузена высыпали из Верхних ворот и помчались вниз, и немедленно осознал опасность. В панике они могли бы отпереть Морские ворота и впустить орду врагов, поэтому Гербрухт покинул свою высокую площадку и повел людей вниз, выстроив стену из щитов в арке ворот.
Воинам моего кузена пустили кровь в переулках, где мы рвали их на куски в яростной атаке, и теперь они искали убежища. Они не могли добраться до главного дома, я преградил им путь к южным воротам, где, как я подозревал, собирал войско мой братец, и потому они ринулись на север. Мощные каменные укрепления Морских ворот манили безопасностью, вот они и рванули туда, а потом увидели стену из щитов Гербрухта. Она была небольшой, но полностью перегораживали арку ворот и обещала смерть первому, кто рискнет атаковать. Беглецы заколебались. Никто не вел их вперед. Никто не сказал им, что делать. Церковный колокол по-прежнему в панике трезвонил, из-за Морских ворот доносились звуки сражения, и потому, перепуганные и оставшиеся без командира беглецы остановились.
И тут Финан ударил по ним с тыла.
Финан лучше чем кто-либо понимал, какая начнется резня, если откроют Морские ворота, и не стал медлить, строя людей в стену из щитов, они просто налетели на врага с яростью ирландцев, вопя безумный боевой клич. У Финана было преимущество, поскольку он стоял на возвышенности, чуял страх врагов и не дал им времени осознать собственные преимущества.
А ведь выжившие воины Этельхельма, прижатые к воротам с той стороны, были их союзниками, всего-то и оставалось, что пересилить и выдавить наружу дюжину воинов Гербрухта, но вместо этого враги пали. Отряд Финана, обрушившийся на перепуганного врага, никого не оставил в живых. Каменистые ступени залило потоками крови, и увидевший это побоище Гербрухт вывел своих людей из арки ворот и ринулся вверх по холму. К тому времени как я добрался до Верхних ворот, воинов моего кузена уже перебили или взяли в плен.
— Нам нужны пленники? — прокричал мне Финан.
На коленях стояли человек тридцать, все подняли руки, показывая, что у них нет оружия. Человек пятнадцать умирали или лежали мертвыми после жестокой атаки Финана. Никто из его воинов не получил ни царапины, насколько я понял.
Мне не нужны были пленные, но я и не хотел убивать этих людей, по большей части юнцов. Многие наверняка сыновья арендаторов Беббанбурга или внуки людей, которых я знал в детстве. Если я одержу победу, они станут служить мне, станут моими арендаторами, даже моими воинами, но не успел я выкрикнуть ответ, как раздались удары в ворота.
— Гербрухт! — гаркнул я. — Вернись на боевую площадку!
— Да, господин!
— Гербрухт! Ты молодец!
Из-за Морских ворот донесся голос:
— Сжальтесь! Впустите нас!
Человек снова заколотил по воротам. Я подозревал, что это один из уцелевших воинов Этельхельма, из тех, что остались оборонять корабли и были перерезаны скоттами и норвежцами Эйнара. Мне, как и Финану, тоже было их жаль. Их привели на это неприветливое побережье и кинули в безжалостную битву против диких северян.
Было бы милосердно открыть ворота и впустить выживших, а некоторые саксы даже могли бы сражаться на моей стороне, но я не хотел рисковать. Морские ворота останутся закрытыми, а это значит, что воины Этельхельма окажутся в ловушке за стеной и погибнут, а те, что попали к нам в плен, останутся в крепости.
— Финан, — позвал я, — раздень пленных догола! А их оружие перебрось через стену!
Я бы предпочел выгнать пленных из крепости, но это обрекло бы их на смерть. Достаточно их раздеть и разоружить. Так они станут беззащитными.
Стук в ворота прекратился, и я услышал яростный рев, когда Гербрухт швырнул с крепостной стены камень. Человек выкрикивал проклятья на норвежском, а значит, теперь за Морскими воротами остались только люди Эйнара и скотты. И те, и другие — враги моего кузена.
— Хорошенько за ними присматривай! — крикнул я Гербрухту.
— Они не проникнут внутрь, господин! — отозвался он.
И я ему верил.
— Отец, — мой сын протолкнулся сквозь сгрудившихся у Верхних ворот воинов и прикоснулся к моей руке, — тебе лучше на это посмотреть.
Я последовал за ним через Верхние ворота и увидел, что в центре крепости формируется стена из щитов. Она начиналась у подножия высокого утеса, где стояла церковь и главный дом, и простиралась до самой крепостной стены, выходящей к морю. Над центром строя развевался флаг, мой флаг с волчьей головой, а под ним стоял мой кузен, наконец собравший свои силы. Его воины колотили мечами по щитам и топали ногами. У церкви формировалась стена из щитов поменьше, и обе стены находились выше нас.
— Сколько их? — спросил я.
— У нижней скалы — сто восемьдесят, — ответил сын, — и тридцать у церкви.
— Значит, силы почти равны.
— Хорошо, что ты не умеешь считать, — сказал мой сын, причем куда веселей, чем следовало бы, — а кроме того, эти ублюдки еще подходят, — он показал на большой отряд, влившийся в центр стены из щитов моего кузена — воины разошлись, чтобы дать место.
Я решил, что это гарнизон Верхних ворот, и мой кузен вызвал этих воинов, посчитав, что стража Нижних ворот отразит любую атаку скоттов. Теперь я мог лучше рассмотреть кузена. Он был верхом, в сопровождении трех всадников со знаменем, в центре большой стены из щитов у нижней скалы.
— Он разжирел, — заметил я.
— Разжирел?
— Мой кузен.
Он и впрямь выглядел тяжеловатым на крупном скакуне. Кузен находился слишком далеко, чтобы рассмотреть лицо под шлемом, но я видел, что он уставился на нас, пока его воины молотят мечами по щитам.
— Сначала разделаемся с ним, — мстительно произнес я. — Убьем ублюдка и посмотрим, останется ли у кого-нибудь из его людей желание драться.
Некоторое время мой сын молчал. Потом я заметил, что он смотрит на вершину Беббанбурга.
— Ох, Боже милосердный! — воскликнул он.
Потому что прыгающий олень пробрался в Беббанбург.
— Боже, как они проникли внутрь? — спросил сын, теперь уже безрадостным тоном, просто ошеломленно, потому что на самом высоком утесе крепости появились воины в красных плащах — люди Этельхельма.
Они носили кольчуги и строились в новую стену из щитов, а увидев, как нас мало, радостно завопили. Воины Финана, стоящие внизу, у Морских ворот, еще не попали в их поле зрения, и люди Этельхельма, наверное, решили, что нас меньше сотни.
— Боже святый, как они сюда проникли? — повторил сын.
У меня не было ответа, и я промолчал. Я пересчитал воинов в красных плащах и понял, что их не меньше шестидесяти, а с южной стороны крепости подходили всё новые, присоединяясь к стене из щитов моего кузена. Сам он, приободренный появлением союзника, кричал что-то своим людям, как и два священника, что обращались к растущей стене щитов, наверняка заверяя воинов в том, что пригвожденный бог желает нам смерти. А на самом верху стоял Этельхельм в темном плаще и сверкающей кольчуге. Рядом с ним тоже был священник, он шел вдоль стены из щитов и благословлял воинов, готовых нас убивать.
Полные мести норвежцы поджидали нас за воротами, а внутри смерть уже строила две стены из щитов. Мне уже приходилось вести людей в безнадежные атаки, а потом в панике отступать. Но хуже всего, что я дал врагу время оправиться от неожиданности и выстроить свои силы, хотя, увидев поджидающего нас врага, я почувствовал, что ожил. Меня ранили в правое бедро - тот копьеносец с воплями умер в переулке. Я дотронулся до раны и увидел на пальцах кровь. Я растер кровь по нащечникам и поднял ладонь к небу.
— Тебе, Тор! Тебе!
— Ты ранен, — сказал Утред-младший.
— Пустяки, — отмахнулся я и засмеялся.
Я до сих пор помню тот смех, и как мой сын озадаченно нахмурился. Но лучше всего я запомнил внезапную уверенность, что боги со мной, что они будут сражаться на моей стороне, а мой меч будет их мечом.
— Мы победим, — сказал я.
Я почувствовал прикосновение Одина или Тора. Я никогда не чувствовал себя бодрее и увереннее. Я знал, что это не ошибка и не грезы.
Я пришел в Беббанбург, и Беббанбург станет моим.
— Рорик! — позвал я. — Рог при тебе?
— Да, господин.
Я протиснулся сквозь толпящихся воинов обратно к Верхним воротам. Финан привел пятьдесят человек вниз по ступеням на подмогу маленькому отряду Гербрухта, и они по-прежнему оставались там — перебрасывали оружие, кольчуги и одежду пленников через высокую каменную стену.
И тут я понял: люди часто видят то, что хотят увидеть. Мой кузен видел сотню врагов, толпящихся у северных ворот, и ему наверняка показалось, что мы отступаем и теперь зажаты между его превосходящими силами и злобными норвежцами снаружи. Он видел победу.
Этельхельм видел то же самое. Он умел считать и понимал, что нас куда меньше и мы стоим ниже по склону. Он видел, что мы в ловушке, и когда солнце скрылось за западными холмами, он с ликованием уверился в том, что отомстит.
Но я очнулся от грез и внезапно осознал, как в этот день будут сражаться мои волки.
— Финан, — крикнул я, — пока не услышишь рог, держи своих людей вне поля зрения. А тогда оставь шестерых в помощь Гербрухту и приводи к нам остальных. Будешь замыкать строй!
Нужды еще что-либо объяснять не было. Когда Финан выведет свой отряд, он сам поймет, чего я от него хочу. Он кивнул, и почти в то же мгновение церковный колокол, трезвонивший с тех пор как мы ворвались в крепость, умолк, и воины моего кузена проревели боевой клич.
— Что происходит? — спросил Финан.
— Этельхельм как-то пробрался внутрь. У него человек шестьдесят или семьдесят. Теперь нас меньше.
— Намного?
— Намного.
Финану, наверное, передалось мое настроение, потому что он широко улыбнулся. А может, он просто пытался приободрить своих людей, которые всё слышали.
— Так эта сволочь Этельхельм все-таки там, — сказал он. — Нас меньше, а они стоят на холме. Это значит, что мы атакуем?
— Ну конечно! — прокричал я в ответ. — Дождись, пока дважды протрубит рог, и выступай!
— Мы придем! — отозвался он и повернулся, чтобы поторопить своих людей, сгоняющих голых пленников к овражку между скалой и внешней стеной.
Протрубил рог. Не мой, а из центра крепости. Он звучал долго и на печальной ноте, и я решил, что кузен двинулся к нам, но когда я вернулся через Верхние ворота, то увидел, что он послал в нашу сторону всего одного всадника. Копыта крупного жеребца громко цокали по камням. Всадник был еще далеко и двигался медленно, его лицо скрывали нащечники. На мгновение я понадеялся, что это мой кузен, но тот остался рядом со стеной из щитов, как и Этельхельм среди своих алых плащей на возвышенности. Значит, это поединщик решил нас подразнить.
Я повернулся к нему спиной и посмотрел на сына.
— У скольких твоих воинов копья? — спросил я.
— Может, у десяти. Не слишком много.
Я обругал себя за то, что не подумал о копьях раньше, потому что люди Финана наверняка выбросили кучу копий через стену, но и десяти хватит.
— Когда атакуем, — сказал я сыну, — поставь копьеносцев во второй ряд. Щиты им не понадобятся.
Я не стал ждать ответа и пошел навстречу всаднику.
Это оказался Вальдере, прибывший с Этельхельмом, но сразу же по прибытии присоединившийся к моему кузену. Он остановил лошадь в десяти шагах от моей стены из щитов и откинул нащечники, чтобы я мог разглядеть его лицо. Он был в том же плаще из медвежьей шкуры, что и в день появления Эйнара. Наверное, он вспотел в этом тяжелом одеянии, но в плаще он казался крупнее, в особенности верхом. Его суровое лицо обрамлял поцарапанный в битвах шлем с навершием в виде когтистой орлиной лапы, а на руках сверкали золотые браслеты, как и у меня. Воин во всем блеске свой славы, и он смотрел, как я приближаюсь, а потом выковырял что-то из желтых зубов и щелчком отправил в мою сторону.
— Лорд Утред, — сказал он, имея в виду моего кузена, — дает тебе возможность сдаться.
— А что же он сам не осмелился это сказать? — поинтересовался я.
— Лорд Утред не говорит с ничтожествами.
— Но с тобой-то он говорит.
Почему-то это невинное оскорбление его разъярило. Я заметил, как он скривился, и услышал в голосе затаенную злобу.
— Хочешь, чтобы я убил тебя прямо сейчас? — проревел он.
— Да, будь добр.
Он осклабился и помотал головой.
— Я бы с удовольствием тебя прикончил, но лорд Утред и лорд Этельхельм хотят взять тебя живым. Твоя смерть развлечет их вечером в пиршественном зале.
— Слезай с коня и дерись! — ответил я. — Потому что твоя смерть развлечет моих воинов.
— Если сдашься сейчас, — продолжал он, не обращая внимания на мой вызов, — то умрешь быстро.
Я засмеялся.
— Что, боишься сразиться со мной, Вальдере?
Вместо ответа он просто в меня плюнул.
Я повернулся к нему спиной.
— Это Вальдере, — крикнул я своим воинам, — и он слишком напуган, чтобы со мной драться! Я предложил, но он отказался. Он трус!
— Тогда пусть дерется со мной! — выступил вперед мой сын.
По правде говоря, я не хотел, чтобы кто-нибудь из нас дрался с Вальдере, не потому что я боялся его мастерства, а потому что хотел напасть на врага до того, как тот соберется с духом. Люди напротив нас, что колотили мечами о щиты, не трусы, но любой человек должен набраться смелости, прежде чем двинуться навстречу смерти. Мы все боимся стены из щитов, лишь глупец будет уверять в обратном, но мои воины готовы к встрече со страхом, а людям моего кузена еще нужно свыкнуться с мыслью, что в этот вечер им придется сражаться.
Звон церковного колокола вызвал у них панику. Они собирались провести очередной скучный вечер, а вместо этого встретятся со смертью, и нужно время, чтобы подготовиться к этой встрече. А кроме того, они знали, кто я такой, знали мою репутацию. Священники и предводители говорят им, что они победят, но страх убеждает, что я не проигрываю, и я хотел атаковать, пока эти страхи пожирают их мужество. Вальдере же отсрочил атаку. Для этого-то он и поскакал к нам. Он прекрасно знал, что я откажусь сдаться, но просто хотел дать обороняющимся время собраться с духом. И то, что он отправился один мне навстречу, показывало его воинам, что он нас не боится. Это всё — часть танца смерти и всегда предшествует битве.
— А ты кто такой? — спросил он моего сына.
— Утред Беббанбургский, — ответил тот.
— Я не дерусь с щенками, — хмыкнул Вальдере. Его прекрасный серый жеребец вдруг вскинул голову и дернулся вбок. Вальдере успокоил коня. — Если сдашься, — обратился он ко мне, но достаточно громко, чтобы слышали мои воины, — то твоим людям сохранят жизнь. — Он повторил предложение еще громче, чтобы уж точно все расслышали: — Сложите оружие! Бросайте щиты, и будете жить! Вы сможете уйти на юг! Бросайте щиты, и будете жить!
За моей спиной стукнул брошенный на камни щит. Я пораженно оглянулся и увидел, что из строя вышел высокий воин в темно-синем плаще и дорогом серебряном шлеме. Нащечники были закрыты, лица не разглядеть. Он бросил щит и направился к Вальдере. Финан чуть раньше уже сказал мне, что это Кеттил, молодой и утонченный датчанин.
— Кеттил! — рявкнул я.
— Да, господин? — ответил Кеттил сзади. Я повернулся, нахмурившись, и увидел Кеттила в стальном шлеме и без плаща. — Господин? — озадаченно спросил он.
Я снова посмотрел на высокого воина. Его шлем, как я сейчас заметил, украшал узор из смыкающихся христианских крестов, а на груди висел золотой крест. Кеттил был язычником и не стал бы носить такое. Я уже собрался рявкнуть, чтобы этот трус подобрал проклятый щит и занял свое место в стене из щитов, но не успел я открыть рот, как он вытащил длинный меч и ткнул им в сторону Вальдере.
— Этот щенок будет с тобой драться, — сказал он. Свой щит он бросил не в знак того, что сдается, а чтобы драться на равных, поскольку Вальдере был без щита. — Если тебе хватит смелости со мной сразиться, в чем я сомневаюсь.
— Нет! — крикнул я.
Вальдере взглянул на меня, озадаченный моей реакцией на вызов высокого воина.
— Испугался, что я прибью твоего щенка? — хмыкнул он.
— Дерись со мной! — почти молил я. — Со мной! Не с ним!
Он засмеялся. Вальдере не понимал, с чего вдруг я так забеспокоился, но видел, что я не желаю, чтобы он дрался с тем, кто бросил ему вызов, а потому он, конечно же, этот вызов принял.
— Ну давай, щенок, — сказал он и спрыгнул с седла. Он отстегнул застежку плаща и сбросил его, чтобы одежда не мешала руке с мечом.
Я схватил высокого воина за руку.
— Нет! Я запрещаю!
Темные глаза из-под шлема спокойно встретились с моим взглядом.
— Я твой принц, — сказал он, — и не тебе мне приказывать.
— Что ты здесь делаешь? — спросил я.
— Собираюсь прикончить наглеца, конечно же, — ответил Этельстан.
Я услышал свист меча Вальдере, выходящего из ножен, и крепче сжал руку Этельстана.
— Ты не можешь так поступить!
Он мягко убрал мою руку.
— Ты командуешь воинами, лорд Утред, командуешь армиями, но не командуешь принцами. Я подчиняюсь Господу и своему отцу, но больше не подчиняюсь тебе. Это ты должен мне подчиняться, так что дай мне исполнить свой долг. Ты ведь хочешь поскорей победить в этой битве? Так зачем терять время? — Он легонько толкнул меня в сторону и шагнул к Вальдере. — Я Этельстан, — сказал он, — принц Уэссекский, сложи оружие и присягни мне в верности.
— Я вспорю тебе брюхо, тощий щенок, — огрызнулся Вальдере и быстро атаковал в надежде закончить за мгновение и целясь повыше, потому что Этельстан низко опустил меч.
Вальдере был крупным, широкогрудым и мускулистым. Этельстан — одного с ним роста, но худым, как и его дед Альфред. Рядом с Вальдере он выглядел хрупким, хотя я знал, что это обманчивое впечатление. Принц был жилистым и проворным. Вальдере ткнул мечом Этельстану в глотку, и удар был быстрым. Зрителям показалось, что Этельстану снесут голову, но он лишь слегка качнулся в сторону, почти что с презрением, и даже не потрудился поднять клинок, когда меч Вальдере прошелестел рядом с шеей и задел кольчугу, хотя и не повредил ее.
— Ну что, готов начать? — поддразнил он Вальдере.
Вместо ответа тот снова бросился в атаку. Он хотел раздавить Этельстана своим весом. Вальдере быстро занес меч, но Этельстан так и не поднял свой. Вальдере взревел, как бык на случке, и, схватив меч обеими руками, ткнул Этельстана в живот, одновременно с этим шагнув к нему, рассчитывая проткнуть принца и сбить с ног, а потом вспороть ему кишки. Весил он, пожалуй, раза в два больше, и уже видел, что клинок попал в цель, и рев превратился в победный вопль, но вдруг его меч отскочил, когда Этельстан отразил удар левой рукой. Это движение могло бы страшно искалечить ему руку, даже отсечь пальцы, но на ней была кожаная перчатка с вшитыми стальными пластинами. «Этому трюку меня научил Стеапа», — как-то объяснил он мне. А когда меч Вальдере вспорол лишь воздух, Этельстан ткнул соперника рукоятью меча в лицо. «А этому трюку научил меня ты», — объяснил он мне позже.
Он ударил со всей силы. Я услышал удар и увидел, как из сломанного носа Вальдере хлынула кровь. Он покачнулся, не потому что потерял равновесие, а потому что ничего не видел. Навершие рукояти попало ему прямо в левый глаз и выбило его, а боль лишила остатков зрения. Вальдере развернулся и снова занес меч, но удар вышел слабым, и Этельстан отбил его и с собственным победным воплем нанес свой единственный удар, с хрустом воткнув меч в шею врага. Я видел, как поморщился от усилия Этельстан, вытаскивая меч и взрезая кольчугу, кожу и мышцы, порвав артерии и перерубив позвонки. Поток крови оросил дорогой шлем Этельстана, а наблюдавшие со стороны крепости воины наверняка разглядели кровавую пелену. И видели, как пал их поединщик.
Стук мечей о щиты стал тише, а потом и вовсе прекратился, когда Вальдере, шатаясь, попятился. Гигант выронил меч и рухнул на колени. На мгновение он удивленно уставился на Этельстана, а потом завалился ничком и в последний раз дернулся на своем брошенном плаще. Мои воины радостно взревели, а Этельстан подошел к лошади мертвеца и вскочил в седло. Он поскакал в сторону врага, хвастаясь победой, а потом вытер клинок о гриву серого жеребца.
— Пора! — крикнул я. — Копьеносцы во втором ряду! За мной!
Мы не стали терять время. Нам предстоит битва, нам предстоит завоевать крепость, и я знал, как это сделать.
И мы атаковали.
Я мог атаковать двумя способами. Двигаться прямо на вспомогательную стену из щитов моего кузена или воспользоваться длинной и неровной насыпью, ведущей к главному дому, тем же путем, что мы проникли в крепость. На вершине насыпи мы напали бы на воинов Этельхельма, поджидающих у крутого подъема. Это то еще дельце. Атаковать вверх по склону всегда неприятно, а чем круче склон, тем хуже.
Другой вариант — двинуться на длинную стену моего кузена. По большей части она состояла из двух рядов, местами из трех, а такую стену куда проще прорвать, чем стену из четырех, пяти или даже шести рядов. Я хотел идти стеной из четырех рядов, так что моя стена получилась неширокой, и хотя я был уверен, что мои свирепые волки прорубят путь через центр тонкого строя, но при виде моего небольшого отряда закаленные в боях воины Этельхельма спустятся с вершины. И пока мы будем прорубаться через центр стены, нас окружат с флангов. Все силы врага стянутся вокруг нас, и даже если не победят, то битва будет долгой и кровавой и принесет куда больше жертв, чем короткая и яростная атака. А значит, у меня не было выбора. Придется идти по более сложному пути.
Мы атакуем Этельхельма снизу, и враг обрушит топоры и мечи вниз, на наши головы. Мой кузен, увидев, что мы идем по насыпи, не сможет вовремя прийти на подмогу Этельхельму — ему просто не хватит места развернуться между главным домом и церковью. Скорее всего, он последует за мной по насыпи. Пошлет своих людей на то место, где мы сейчас стоим, а потом нападет на нас с тыла. Именно этого я и хотел, потому что тогда разделю врагов надвое. А у меня две стены из щитов, одна стоит лицом к склону и к Этельхельму, а задние ряды развернуты в другую сторону, к кузену. И эти ряды заполнят насыпь во всю ширину. Нас не обойдут с фланга.
Враг снова начал колотить мечами по щитам, хотя поначалу звук был неуверенный, и я слышал, как воинам кричали, чтобы били сильнее. В крепости завыли собаки. Солнце уже почти коснулось западного горизонта. Я поднял щит и дотронулся рукоятью Вздоха Змея сомкнутых нащечников. Помоги мне, просил я Тора.
— Сначала атакуем Этельхельма, — сказал я воинам, — а потом прикончим остальных. Готовы?
Они проревели согласие. Это были отличные воины, словно псы, готовые сорваться с привязи, и я повел их направо, к насыпи.
— Плотней ряды! — крикнул я, хотя в этом не было нужды, они и так всё знали.
Девять рядов медленно двинулись по насыпи, плотная масса воинов в кольчугах и шлемах, возбужденных, встревоженных, уверенных, испуганных и пылких. Я вряд ли мог научить их, как драться в стене из щитов, мы прошли уже столько битв, но в тот вечер кое-что будет по-другому. Я повернулся ко второму ряду, что обычно прикрывал щитами первый, но теперь во втором ряду не было щитов. Вместо этого воины взяли длинные и тяжелые копья.
— Держите копья низко, — велел я, — чтобы никто не разглядел.
Я увидел, что Этельстан, по-прежнему верхом, скачет за последним рядом.
— Видимо, это ты его притащил, — обвинил я своего сына, идущего справа от меня. Я знал, что он дружит с Этельстаном.
— Он настоял, — ухмыльнулся Утред-младший.
— И ты его прятал?
— Не совсем, ты просто его не искал.
— Какой же ты идиот.
— Люди часто говорят, что я похож на тебя, отец.
Мы поднялись на три прорубленные в скале ступени. Воины Этельхельма завывали и колотили мечами о щиты. Я увидел священника с поднятыми вверх руками, он призывал пригвожденного бога нас уничтожить.
— Какой же ты идиот, — повторил я. — Убереги его, и я тебя прощу. — Я оглянулся. — Рорик!
— Господин?
— Труби в рог! Два раза!
Первая нота отразилась эхом от скалы, как только последовала вторая. Финан, наверное, ждал в полной готовности, потому что его отряд появился почти мгновенно и устремился из Верхних ворот к основанию насыпи. Теперь от крутых степеней, где стояли люди Этельхельма, нас отделяло шагов сто или чуть больше. Первый ряд его стены состоял из пятнадцати человек, их щиты перекрывали друг друга, лица закрыты металлом. Первый ряд уже не колотил мечами о щиты, только задние ряды еще продолжали. Священник развернулся и плюнул в нашу сторону, и я увидел, что это отец Херефрит, мой враг по Хорнекастру. Его покрытое шрамами лицо перекосилось от ярости, и я заметил проглядывающую из-под рясы кольчугу. Он размахивал мечом. Так значит, церковь его не приструнила, он здесь, как один из колдунов Этельхельма. Он что-то кричал, но я не слышал его оскорблений и ругательств, да мне всё равно было плевать, потому что со мной более древние боги, и Херефрит обречен.
Я посмотрел направо и увидел в тени холмов толпу, главным образом женщин и детей, наблюдающих с дальнего берега бухты. Почти все глазели на нас, и это подсказывало мне, что Домналл не перебрался через Нижние ворота. Очень немногие ушли посмотреть, что происходит у Морских ворот, но даже эти люди теперь уставились на вершину крепости, а значит Гербрухт и его воины по-прежнему удерживают ворота, и битва состоится здесь, на каменной насыпи, ведущей к вершине Беббанбурга.
Эту вершину захватили воины Этельхельма. Выглядели они грозно — стена из окованных железом ивовых щитов и острой стали, но быстрая смерть Вальдере их наверняка потрясла. Хотя у Этельхельма были причины чувствовать себя уверенным. Мы атаковали вверх по холму, а последний отрезок представлял собой каменные ступени, крутые, как земляной вал любой крепости. Этельхельм наверняка убежден, что я совершил ошибку и веду своих воинов на смерть. К тому же он знал, что мой кузен, увидев, как нас мало, приведет свой отряд нам в тыл. Нам придется драться на крутом склоне, отражая атаки с двух сторон. Я оглянулся и заметил, что сидящий верхом кузен дает приказ своей стене из щитов выступать.
Отряд Финана спешил нам на подмогу. Оставив Морские ворота, он открыл их для нападения моего кузена, но сейчас снаружи ворот кузена поджидали только враги, и открыть их означало впустить в крепость скоттов и норвежцев. Кузен не захочет открывать ворота, пока не покончит со мной и не обретет достаточно уверенности, чтобы атаковать людей снаружи. Сначала он разделается со мной, и разделаться ему нужно побыстрее.
Он, надо полагать, решил, что битва будет скорой, ведь люди видят то, что хотят видеть, а мой кузен видел, как нас мало, и это побудило его двинуться вперед. Но тут появился Финан со своим отрядом, и вид подкреплений заставил воинов кузена заколебаться. Финан приказал своим людям строиться в стену позади моей, и я услышал, как мой братец кричит своим воинам:
— Вперед! Вперед! Бог дарует нам победу!
Его голос сорвался в визг.
Около двухсот воинов спешили войти на насыпь вслед за нами.
— За Святого Освальда и Беббанбург! — крикнул кузен.
Я отметил, что он не в первом ряду, а далеко позади. Он был по-прежнему верхом, единственный всадник среди тех, кто спешил напасть на нас с тыла.
Итак, битва будет именно такой, как я хотел. Вместо того чтобы преследовать гарнизон по лабиринту проулков Беббанбурга, я собрал их перед собой и сзади. Теперь осталось только с ними разделаться. Я оглянулся — удостовериться, что воины низко держат копья.
— Слушайте! — обратился я к ним, но так, чтобы не услышал враг. — Воины наверху не опустят щиты. Они будут драться, как привыкли. Будут держать щиты так, чтобы прикрыть животы и яйца, а это значит, их ноги будут открыты для вас. Колите снизу вверх, насколько сможете. Проткните им бедра, искалечьте ублюдков. Вы их изувечите, а мы добьем.
— Бог и Святой Освальд! — выкрикнул кто-то из рядов моего кузена.
Теперь они все были ниже по склону, хотя несколько человек кузен послал для укрепления рядов Этельхельма. Наверху было, по моим подсчетам, сто пятьдесят человек, они построились в стену из щитов рядов в пять или шесть перед церковью. Там было больше воинов, чем позади нас, но никто не смог бы обойти нас с флангов, а теперь, когда ко мне присоединился Финан, у нас было пятнадцать рядов. Грозная сила. Враги видели, как умер их поединщик, и знали, что дерутся с Утредом Беббанбургским. Многие воины Этельхельма сражались в армиях, которыми я командовал. Они меня знали и в тот вечер меньше всего в жизни хотели драться с моей волчьей стаей на вершине холма.
Воины Этельхельма в красных плащах ждали, плотно сомкнув щиты. Как я и предвидел, щиты они держали высоко. Я уже мог различить их лица, мог увидеть, как воины смотрят на приближение смерти. Это были опытные воины, как и мы, они сражались в долгой войне, когда гнали датчан из Мерсии и Восточной Англии, но мы дрались куда чаще и куда дольше. Мы были волчьей стаей, сеющей смерть по всей Британии, мы бились повсюду — от южного побережья Уэссекса до северных пустошей, от океана до моря, и никогда не проигрывали. Воины Этельхельма это знали. Они видели наши боевые топоры, сверкающие в закатном солнце, видели мечи, видели нашу твердую поступь. Мы двигались по последним ступеням, сомкнув щиты и опустив клинки, шли медленно, но неукротимо. Кого-то в рядах Этельхельма вырвало, его щит задрожал.
— Вперед! — рявкнул я. — Убейте их!
И мы атаковали.
Даже когда враг встревожен, всегда найдутся люди, жаждущие битвы, бесстрашные, что переживут любой ужас. Один из таких убил Свитуна, державшего щит высоко, как и все в первом ряду, и пригнувшегося за ним в ожидании удара. Возможно, Свитун споткнулся на ступенях или слишком наклонился вперед, потому что топор вонзился ему прямо в затылок. Я этого не видел, хотя слышал, как Свитун взвыл. Я присел, прикрыв щитом голову и держа наготове Осиное Жало. Вздох Змея остался в ножнах и пробудет там до тех пор, пока мы не проломим стену из щитов. В тесноте схватки, когда ты чуешь последнее дыхание врага, нет лучше оружия, чем короткий меч, сакс.
Мы бегом преодолели ступени и подняли щиты, а враги ударили по ним с победным ревом. Свитун погиб, как и датчанин Ульфар, и бедняга Эадрик, мой бывший слуга. От звонкого удара мой щит задрожал, но я все же не упал на колени и решил, что это был меч. Если бы Вальдере выжил или Этельхельм знал свое дело, он бы поставил в первый ряд воинов с тяжелыми смертоносными топорами, и нас перебили бы, как режут скот до прихода зимних холодов. Они же были вооружены мечами, а мечом не собьешь с ног. Им можно проткнуть или порезать, но чтобы превратить врага в месиво из сломанных костей, крови и плоти, ничто не сравнится с тяжелым топором. Нацеленное в меня оружие оставило вмятину на железном умбоне в центре щита, но это был его последний удар.
Я уже ткнул Осиным Жалом вперед и вверх и ощутил, как меч проткнул кольчугу, крепкие мускулы и добрался до чего-то мягкого. Я налег на щит и повернул клинок, чтобы тот не застрял в кишках, а из-за спины, между мной и сыном, высунулось копье и воткнулось в ляжку врага. Из раны хлынула кровь, и тот, кого я насадил на Осиное Жало, покачнулся, и наша стена двинулась вперед. И думаю, хотя точно не помню, что мы выкрикнули боевой клич.
Я добрался до верхней ступени. Трупы мешали двигаться дальше. Пришлось идти по ним. На меня обрушился еще один удар, отклонив щит в сторону, но слева стоял Берг, и его щит поддержал мой. Я ткнул Осиным Жалом, и меч уткнулся в дерево, я выдернул его и ударил пониже, теперь уже в кольчугу и плоть. Над кромкой щита заорал какой-то бородач, но вопль превратился в предсмертную агонию, когда сакс Берга вошел противнику под ребра. Справа от меня сын с криком вонзил сакс между двумя вражескими щитами. Тот, кого ранил Берг, упал, и я на него наступил.
Копьеносец позади меня убил упавшего и снова ткнул копьем, нацелив его кому-то в пах. Человек взвыл, выронил щит и наклонился, кровь брызнула на камни, и я вдарил ему по хребту Осиным Жалом, перерубив позвоночник. Он тоже рухнул. Я наступил ему на голову и перешагнул через тело. Мы проломили два или три вражеских ряда. Еще один шаг вперед. Держать щит ровно. Заглянуть за кромку. Вопит глубоко запрятанный страх. Забыть о нем. Воняет дерьмом. Дерьмом и кровью, так смердит слава. Враг еще больше напуган. Убить его. Держать щит ровно. Убить.
Юнец с жидкой бороденкой замахнулся на меня мечом. Вот спасибо, ведь для замаха ему пришлось отвести в сторону щит, и Осиное Жало прикончило врага, вонзившись в грудь. Сакс прошел через кольчугу, как сквозь масло. Многие часы упражнений вылились в смерть этого юнца. Мои люди ревели. Чей-то меч задел мой шлем, а другой рубанул по щиту. Берг прикончил того, кто ударил меня по голове. В стене из щитов нельзя замахиваться, только колоть. Пусть боги всегда посылают мне врагов, машущих мечами.
Воин, ударивший по моему щиту, отпрянул, его глаза распахнулись от страха. Я споткнулся о тело, опустился на колено и отразил удар копья справа. Это был слабый тычок, потому что нанесший его человек одновременно с этим шагнул назад. Я встал и ткнул Осиным Жалом того, кто попал мне по щиту, а потом резко полоснул саксом вправо, по глазам копьеносца. Затем снова ударил первого противника, трясущегося от ужаса. Осиное Жало перерезало ему глотку, и меня залило кровью. Я ревел и хрипел проклятья — теперь враг узнал, что значит драться с моими волками.
Я немного опустил щит и увидел Этельхельма. Он прислонился к стене церкви, обнимая дочь, бледную и хрупкую, его глаза наполнял ужас. Сердик оттолкнул меня. Он бросил копье и схватил чей-то боевой топор, щита у него не было. Он просто бросился на врага, свирепого верзилу, и топор рассек щит надвое и воткнулся врагу в лицо. Удар был так силен, что оно превратилось в кровавое месиво. Мы сдвинулись ближе, чтобы прийти на подмогу Сердику.
— Стена поддается! — выкрикнул мой сын.
Сердик яростно вопил, взмахнув огромным топором, чтобы сбить противника с ног. Один его удар даже скользнул по моему щиту, но Сердика было не остановить. Воин в красном плаще ринулся на него с мечом, но Осиное Жало воткнулось прямо в его отрытый рот, я вогнал сакс как можно глубже. Я по-прежнему кричал, обещая врагам смерть. Я был Тором, был Одином, я был лордом битвы.
Этельстан подвел коня к подножию усеянных трупами ступеней. Он открыл нащечники и привстал в стременах, подняв окровавленный меч.
— Я ваш принц! — крикнул он. — Идите в церковь, и будете жить!
Этельхельм уставился на него.
— Я ваш принц! — снова и снова выкрикивал Этельстан. Его серая лошадь была забрызгана кровью. — Идите в церковь, и будете жить! Бросайте оружие! Идите в церковь!
Перед Этельхельмом встал Хротард. Хротард! Он ревел, как и я, его меч алел от крови, щит треснул, а кровавая полоса пересекла оленя в прыжке.
— Он мой! — прокричал я, но Утред-младший отстранил меня и помчался к верзиле, а тот прикрылся щитом и выставил меч под его нижней кромкой, чтобы подсечь моего сына по ногам. Но Утред быстро опустил щит и отразил удар, а потом набросился на Хротарда. Тот парировал удар, и мечи скрестились, зазвенев, как колокола. Хротард изрыгал проклятья, а мой сын улыбался.
Мечи снова схлестнулись. Все наблюдали. Воины в красных плащах побросали оружие и подняли руки, показывая, что сдаются, и просто смотрели, как сверкают клинки, так быстро, что невозможно пересчитать удары — два мастера за работой. А потом мой сын покачнулся. Хротард увидел брешь и устремился туда, а Утред поднырнул под меч и оказался позади противника, и его клинок перерезал Хротарду глотку. Когда тот рухнул, воздух обагрился кровавым туманом.
Отец Херефрит кричал на воинов Этельстана, чтобы они сражались.
— С вами Бог! Вы не проиграете! Убейте их! Убейте язычника! С вами Христос! Убейте язычника!
Он имел в виду меня.
Этельхельм и его дочь пропали из вида. Я не заметил, как они сбежали. Кто-то попытался пырнуть меня копьем, но слабо, я отвел удар щитом, шагнул ближе и глубоко вонзил Осиное Жало. Враг выдохнул мне в лицо, всхлипнул, а я обматерил его и дернул клинок вверх, взрезая кишки. С жалким блеянием он упал.
А Херефрит, увидев, что мой сакс застрял в кишках умирающего, набросился на меня. Мой сын его остановил, отбросив священника щитом к церковной стене. Утред христианин, как он утверждает, и убийством священника обрек бы свою душу на вечные муки, так что он просто откинул священника подальше. Но я христианского ада не боюсь. Я выпустил Осиное Жало и подобрал копье умирающего.
— Херефрит! — крикнул я. — Сейчас ты встретишься со своим богом!
И я побежал к нему, нацелив копье, которое Херефрит не смог отразить мечом, и копье проткнуло рясу и кольчугу, прошло через живот и хребет, пока не погнулось о камень церковной стены, и кровь хлынула по камням. Я так и бросил его подыхать с торчащим в брюхе копьем.
Рядом со мной оказался сын.
— Они сломались! Они сломались, отец!
— Но еще не разгромлены, — рявкнул я.
Я вытащил Осиное Жало из трупа и оглянулся на насыпь. Кузен по-прежнему наблюдал, не вступая в схватку. Он понял, что стена из щитов Финана ждет его атаки, и увидел, что люди его союзника сдаются и бегут. Его отряд наполовину поднялся по насыпи и видел резню, что мы устроили. Страх бился в них, как птица в клетке.
— Мой принц, — сказал я Этельстану — тот все еще находился у подножия ступеней, за людьми Финана.
— Лорд Утред?
— Возьми двадцать человек, — мой голос звучал хрипло, я осип от крика. — И стереги это место. И уж не помри, будь ты проклят. Не помри!
Меня наполнила ярость битвы. Я чуть не проиграл. Я был беспечен поначалу, чуть не потерял Морские ворота, но мне повезло. Я стиснул рукоять Осиного Жала и поблагодарил богов за то, что были со мной, а теперь я сделаю то, в чем поклялся много лет назад. Убью узурпатора.
— Финан!
— Господин?
— Перережем ублюдков!
Я шагнул к вершине насыпи, к верхней ступени, залитой кровью того же цвета, что и небо на западе, утонувшее в алом закате. Я крикнул, чтобы меня услышали воины кузена:
— Мы зальем эту скалу кровью! Я Утред! И я здесь господин! Это моя скала! — Я спустился на несколько ступеней, протиснулся сквозь плотные ряды отряда Финана. — Это моя скала!
Я отдал Осиное Жало Рорику и вытащил Вздох Змея. Я рассчитывал, что последняя и более массивная стена из щитов не устоит. Теперь будет только побоище, а Вздох Змея изголодался.
Я встал рядом с Финаном с заднем ряду, что теперь превратился в первый. Кузен был верхом, за шестью или семью рядами своих воинов, и эти воины увидели, как я улыбаюсь. Я отстегнул нащечники, чтобы показать им окровавленное лицо и кровь на кольчуге, и кровь на моих руках. Я был воином из золота и крови. Я был лордом войны и наполнен яростью битвы. До врагов оставалось десять шагов, я прошел пять из них и остановился, глядя на них.
— Это моя скала! — гаркнул я им.
Никто не пошевелился. Я видел их страх, чуял его.
— Вперед! — услышал я призыв Финана. — Вперед!
И его воины двинулись вперед, готовые убивать.
— Я Утред! — выкрикнул я. — Утред Беббанбургский!
Они знали, кто я такой. Кузен годами надо мной насмехался, но они слышали тайные рассказы о далеких битвах. А теперь я стоял перед ними, поднял Вздох Змея и ткнул им в сторону кузена.
— Только ты и я!
Он не ответил.
— Только ты и я! — повторил я. — Никто больше не умрет! Только ты и я!
Он просто уставился на меня. Я заметил, что с навершия его шлема свисает волчий хвост. Его шею украшало золото, так же как и конскую сбрую. Он растолстел, кольчуга плотно обтягивала живот. Может, он и был одет как военачальник, но был напуган. Он даже не смог открыть рот, чтобы приказать свои людям наступать.
Тогда я отдал приказ своим.
— Убейте их! — крикнул я, и мы атаковали.
Своим внукам я рассказываю, что битвы выигрывает уверенность. Я не хочу, чтобы им пришлось сражаться, я бы скорее предпочел жить в гармонии в том мире, о котором мечтал Иеремия, но всегда есть кто-то (обычно это другой мужчина), кто с завистью смотрит на наши поля, кто мечтает отобрать наш дом, кто считает своего мерзкого бога лучше наших, кто придет с огнем и мечом и присвоит то, что мы построили, и если мы не готовы сражаться, если мы не потратим долгие часы, оттачивая мастерство с мечом и щитом, с копьем и саксом, то этот человек победит, а мы погибнем. Наши дети станут рабами, наши жены — шлюхами, наш скот перережут.
И потому мы должны сражаться, а побеждает тот, кто дерется с уверенностью. Почти четыре столетия назад к этим берегам прибыл человек по имени Ида. Он прибыл с моря и привел за собой корабли с жестокими воинами, он захватил крепость на этой скале и перерезал ее защитников, попользовался их женами и сделал детей рабами. Я потомок Иды. Его враги, валлийцы, звали его Фламдвин — Несущий Огонь. Правда ли он сжег на скале своих врагов? Возможно, но правдивы или нет сказания о нем, одно я знаю точно — Ида Несущий Огонь пришел к этому утесу с уверенностью, что создаст на старом острове новое королевство.
А теперь я иду по стопам Несущего Огонь и снова топлю этот утес в крови. И я оказался прав. Воины моего кузена не устояли. В них не было уверенности. Некоторые бросили щиты и мечи и получили шанс уцелеть, а те, кто пытался драться, заработали желаемое. Я тоже отбросил щит, потому как в нем не нуждался — враги отступали, а некоторые бросились вниз по насыпи.
Самые храбрые встали в стену из щитов вокруг сидящего на коне кузена, и мы атаковали их. Я рубил щиты, позабыв о том, что мечом не убьешь в воина в стене из щитов, но яростью его можно убить. Вздох Змея рассек окованный железом щит и шлем воина. Тот рухнул на колени. Кто-то ударил меня копьем, оно разорвало кольчугу и проткнуло бок, но Вздох Змея лишил врага глаза, а мой сын выступил вперед, чтобы его добить. Финан действовал хладнокровно и уверенно, Берг кричал на родном норвежском, Сердик пробивал щиты топором.
Каменные ступени стали липкими от крови. Мои воины вопили, завывали и кромсали врагов, прорубая путь через побежденных, и кузен попытался протиснуться сквозь задние ряды, но Сердик подрезал задние ноги его лошади топором, и животное с ржанием завалилось на бок. Сердик вонзил топор в ее шею и стащил моего кузена с покрытого шерстяной тканью седла. Его люди сдавались или пытались сдаться. Священник призывал меня остановиться. Визжали женщины. Мой сын схватил какого-то воина без шлема за волосы и насадил его на сакс, а потом провернул клинок в кишках, отбросил жертву в сторону и вонзил меч в живот другому.
И тогда протрубил рог.
Одна долгая, чистая нота.
Солнце село, но небо еще оставалось светлым. Красным на западе, фиолетовым на востоке, звезд еще не видно. Рог протрубил снова, объявляя о прибытии Этельстана, который вел коня по длинной каменистой насыпи. Это Этельстан приказал Рорику трубить, требуя прекратить бойню.
— Всё кончено, лорд Утред, — сказал он, поравнявшись с нами. — Ты победил.
Некоторые стояли на коленях. Кто-то обделались. Некоторые взирали на нас в ужасе. Мужчины рыдали, потому что встретились лицом к лицу с этим кошмаром, с нами. Мы — волчья стая Беббанбурга и забрали обратно то, что когда-то завоевал Ида Несущий Огонь.
— Всё кончено, — повторил Этельстан, теперь уже спокойней.
С холмов слетели вороны. На вершине за нашими спинами лакали кровь псы. Всё закончилось.
— Не совсем, — ответил я.
Мой кузен был еще жив. Он стоял под присмотром Сердика и слегка дрожал. Его меч упал на камни, и я подобрал клинок рядом с трупом лошади и подал кузену рукоятью вперед.
— Ты и я, — сказал я.
Он покачал головой. Его жирное лицо было пунцовым, а в глазах плескался страх.
— Ты и я, — повторил я, и он снова покачал головой.
И тогда я его убил. Пригвоздил его Вздохом Змея и продолжал колоть. Никто не пытался мне помешать. Я остановился только тогда, когда его тело превратилось в кровавое месиво из одежды, переломанных костей, звеньев кольчуги и искромсанной плоти. Я вытер Вздох Змея о его плащ.
— Отрежь ему голову, — приказал я Рорику, — а остальное брось собакам.
Я был дома.

Эпилог 

Эйнар оправдал свое прозвище Невезучий. Его воины вместе с командой Трианаид расправились с остатками сил Этельхельма перед Морскими воротами, но самому Эйнару вспороли копьем живот, и той же ночью он умер. Скотты хотели пробиться через ворота, но несколько камней, сброшенных Гербрухтом и его отрядом, остудили их пыл, а люди Эйнара после ранения господина растеряли мужество для сражения. Они разграбили корабли Этельхельма, забрали золото из приданого, что сопровождало Эльсвит на север, и этой победы им оказалось достаточно.
Скотты не стали атаковать Нижние ворота. Для обороны этого грозного бастиона кузен оставил тридцать человек, а с тридцатью воинами я мог бы удерживать эти ворота до скончания времен. Утром я открыл ворота и выехал из них вместе с сыном, Финаном и Этельстаном. Мы вчетвером ждали на узкой тропе, где Эйнар начал строить частокол, и в конце концов нам навстречу выехал Домналл. Он был внушительным человеком, темноволосым и черноглазым, широким в плечах и легко восседал на прекрасном вороном жеребце. Он молча кивнул в коротком приветствии. Приехал он один.
— Передай своему господину, — сказал я, — что теперь Утред Беббанбургский — хозяин этих мест, и границы моих земель будут там, где были при моем отце.
Он посмотрел мне через плечо на Нижние ворота, украшенные черепами, что кузен повесил там в знак предостережения нежданным гостям. Я добавил еще две головы — окровавленные и раздробленные останки черепа кузена и голову Вальдере.
— Неважно, кто здесь правит, — неожиданно мягко заговорил Домналл, но он был военачальником, и не нуждался в оскорблениях, чтобы внушить страх, — мы все равно осадим крепость.
Он снова перевел взгляд на меня.
— Нет, — сказал я, — не осадите. — Я сменил позу, чтобы облегчить боль в боку. Рана была неглубокой, как и порез на бедре. — Я не похож на своего кузена и не стану отсиживаться за стенами.
— Пытаешься меня запугать? — сухо спросил он.
— Передай королю Константину мои наилучшие пожелания, — продолжил я, — и скажи ему, чтобы довольствовался землями своего отца, как я довольствуюсь землями моего.
— И можешь передать ему кое-что еще, — Этельстан подвел своего коня ближе ко мне. — Я Этельстан, принц Уэссекский, и эта земля теперь находится под защитой моего отца.
Смелое заявление, и я сомневался, что король Эдуард с ним согласится, но Домналл не стал спорить. К тому же он знал, что большой отряд всадников Сигтрюгра сможет добраться сюда всего за полдня. Я этого еще не знал, в отличие от Домналла, а глупцом он не был. Он понимал, что Беббанбург хорошо укреплен, а вместе с Сигтрюгром в нашем распоряжении окажутся превосходящие силы.
И вечером скотты ушли, забрав свою долю золота Этельхельма, весь скот Беббанбурга и всё, что смогли унести.
— Через два дня, — сказал я сыну, — мы отправим шестьдесят всадников на север и объедем границы наших земель. Если найдем хоть одного скотта, то убьем его.
Я хотел дать Домналлу и его господину понять, что отныне хозяин этих мест — лорд Утред Беббанбургский.
Сигтрюгр сдержал обещание, как и я сдержал свое. Я обещал ему, что он не потеряет ни одного человека, потому что просил его лишь привести армию на земли Беббанбурга, чтобы напугать скоттов. Домналлу пришлось послать людей, чтобы наблюдать за этой армией, а это ослабило его силы, осаждающие крепость. Я сомневался, что он решит пойти в атаку, но угроза со стороны Сигтрюгра сделала вероятность такой атаки совсем низкой, и в тот же вечер мой зять провел больше ста пятидесяти воинов по узкому перешейку, через ворота с черепами и наверх к крепости.
Этельхельм остался в живых. Как и многие воины, сложившие оружие, он укрылся в церкви и послал священника вести переговоры о сдаче. Я порывался его убить, но Этельстан мне запретил. Он долго разговаривал с олдерменом, а потом вернулся ко мне и объявил, что Этельхельм должен остаться в живых.
— Ты глупец, мой принц, — сказал я, — твой отец его убил бы.
— Он поддержит моего отца, — ответил Этельстан.
— Он это обещал? И с чего вдруг ты ему поверил?
— Потому что его дочь — твоя заложница.
Это меня удивило.
— Эльсвит — моя заложница?
— Именно так, — улыбнулся Этельстан, — и твой сын меня за это поблагодарит.
— Да плевать мне на желания Утреда, — буркнул я, подумав о том, какая заварушка может начаться из-за этих отношений, — ты что, и правда решил, что Этельхельм не пожертвует дочерью ради короны?
Этельстан кивком согласился со мной.
— Он могущественный человек с могущественными сторонниками. Да, он пожертвует Эльсвит ради честолюбивых планов, но если он умрет, его старший сын захочет отомстить. Ты просто сменишь престарелого врага на юного. А теперь Этельхельм у меня в долгу.
— В долгу? — фыркнул я. — Думаешь, он умеет быть благодарным? Он просто еще больше тебя возненавидит.
— Возможно. Но ты будешь держать его здесь, пока он не заплатит выкуп, — улыбнулся он. — Он богат, а ты, друг мой, потратил много золота, чтобы захватить эту скалу. Когда он выплатит выкуп, то больше уже не будет богачом. Так мы его ослабим.
Я хмыкнул, чтобы скрыть свою радость.
— Когда-нибудь я его убью, — сказал я, неохотно приняв этот аргумент.
— Весьма вероятно, но не сегодня, и не до той поры, пока он не наполнит твои сундуки золотом.
Той ночью мы пировали. Пирушка вышла бедной, только рыба, хлеб да сыр, но эль лился рекой, а это главное. А те немногие из людей моего кузена, кому мы могли доверять, в основном молодые, пировали вместе с нами. Остальных изгнали в холмы, чтобы жили там сами по себе. Уцелевшие воины Этельхельма, что носили красные плащи, остались на нижнем дворе, между Нижними и Верхними воротами. Утром я отослал их на юг, оставив оружие только каждому третьему, чтобы было чем обороняться во время долгого пути домой.
Этельхельм же сидел за длинным столом, как ему было положено по рангу. Он был как всегда общителен, и лишь в глазах застыло затравленное выражение. Я заметил, как Утред-младший наливает эль дочери Этельхельма, такой бледной и хрупкой, склоняется к ее уху и что-то шепчет, а она смеется. Этельхельм услышал смех и перехватил мой взгляд. На мгновение мы уставились друг на друга, по-прежнему как враги, а потом взрыв хохота с нижних столов дал нам предлог отвернуться. Я скучал по Эдит, но один из кораблей Этельхельма остался на плаву, и утром я собирался послать Берга с небольшим отрядом на юг за нашими женщинами и семьями, чтобы привезти их в новый дом.
Арфист кузена играл песнь про Иду. Воины пели и отплясывали. Они бахвалились своими подвигами, рассказывали байки про свои сражения, но не признавались в страхе. В меньшем доме лежали раненые. Мы собрали паутину и мох, порвали знамена моего кузена, чтобы перевязать раны, но я увидел, как один из священников кузена, совсем юнец, проводит последние христианские обряды. Другие раненые сжимали в руках рукоять меча или сакса. Некоторым оружие привязали к руке, и однажды я встречусь с ними в Вальхалле.
В ту ночь я стоял рядом с Финаном на краю утеса неподалеку от дома. На воде длинной полосой отражалась луна, создавая сверкающую тропу, ту самую, которой следовал Ида Несущий Огонь, чтобы найти новый дом на незнакомых берегах. Полоса расплывалась в моих глазах, потому что в них стояли слезы.
Ведь я был дома.

Историческая справка

Здесь я обычно признаю свои грехи и открываю, что в романе я выдумал и где вольно переписал историю, но в этом романе так много выдумки, что историческая справка почти не имеет смысла, поскольку здесь почти всё — фантазия. Не было никакой встречи Эдуарда, Этельфлед и Сигтрюгра, никакой стычки в Хорнекастре, никакого вторжения скоттов в Нортумбрию в 917 году.
Но не считая этого признания, читатель может быть по крайней мере уверен, что многие персонажи романа существовали, и что честолюбивые замыслы и действия, которые я им приписал, соответствуют их подлинной политике и поведению. Единственное исключение в этом довольно жалком оправдании касается олдермена Этельхельма. Он существовал и был чрезвычайно богатым и могущественным западным саксом, но умер, скорее всего, до 917 года, и я продлил ему жизнь, поскольку он подходил на роль противника Утреда. Он был тестем короля Эдуарда, и вполне справедливо допущение, что он хотел лишить Этельстана наследства в пользу Эльфверда, второго сына Эдуарда, его собственного внука.
Соперничество между Этельстаном и Эльфвердом через некоторое время станет очень важным, но во время рассказанных в «Несущем огонь» событий оно просто дало Этельхельму мотив для того, чтобы создать проблемы. Люди вроде Этельхельма, отрицающие законность требований Этельстана, заявляли, что Эдуард не был женат на его матери, а значит Этельстан — бастард. Летописи не до конца проливают ясность на этот вопрос, но я в своих романах решил поверить в то, что Этельстан — законнорожденный. Эдуард явно пытался защитить юного Этельстана, отослав его к сестре Этельфлед, правительнице Мерсии, и Этельстан жил там в безопасности. В этом романе также предполагается, что Эдуард расстался с Эльфлед, дочерью Этельхельма, и это тоже представляется весьма вероятным.
Фоном романов об Утреде служит рассказ о создании Англии, или Инглаланда, как ее тогда называли. В 870-х годах, когда началась эта сага, никакой Англии не было. Не было ни Уэльса, ни Шотландии. Британские острова были разделены на многочисленные королевства. Эти королевства без конца сражались друг с другом, но вторжение викингов и их поселения спровоцировало ответные действия, результатом которых стало объединенное королевство Англия. Похожий процесс произошел и в Уэльсе, главным образом во время правления Хивела Да, и в Шотландии при правлении Константина, оба были великими королями, начавшими объединение своих земель. Хотя я придумал неудачное вторжение Константина в Нортумбрию в 917 году, сама мысль об этом не так уж нелепа, позже он действительно туда вторгся. Его беспокоило растущее могущество саксов на юге, и в свое время он попытался переломить ситуацию.
Когда родился Утред, страна, которой предстояло стать Англией, была поделена на четыре королевства. Датчане завоевали три из них и чуть не покорили четвертое, Уэссекс, на юге. История Англии берет истоки в легендах о том, как это южное королевство Уэссекс постепенно отвоевало земли на севере. Мечта об объединенной Англии по праву принадлежит Альфреду Великому, королю Уэссекса, он умер в 899 году, после того как спас Уэссекс, без чего эта мечта не смогла бы осуществиться.
Альфред придумал систему бургов, укрепленных городов. Датчане, хотя и свирепые воины, не имели подходящего для осады вооружения, и существование городов с крепкими стенами и большими гарнизонами их тревожило. Ту же тактику использовали и в Мерсии, южной частью которой правил муж Этельфлед. После его смерти Этельфлед, признанная правительница Мерсии, отодвинула границу на север, на территорию датчан, и обезопасила покоренные земли, построив там бурги. Ее брат Эдуард правил Уэссексом и сделал то же самое с Восточной Англией. Таким образом, к 917 году датчане потеряли почти все свои земли за исключением Нортумбрии.
Бывшее королевство Восточная Англия перестало существовать, поглощенное Уэссексом, но Мерсия пока еще держалась за свою самостоятельность. Западные саксы, без сомнения, хотели присоединить Мерсию к своему королевству, но многие мерсийцы сопротивлялись идее стать еще одной частью могущественного Уэссекса, а Этельфлед, несмотря на то, что Уэссексом правил ее брат, поощряла желание мерсийцев сохранить независимость. Тем не менее, к 917 году Мерсия погрязла в долгах и попала под влияние Уэссекса. Англия еще не родилась, но сама идея о единой стране для всех, кто говорит по-английски, не казалась невыполнимой мечтой, как во времена Альфреда. Осталось лишь покорить Нортумбрию, где правил Сигтрюгр, хотя я оказался перед дилеммой, женив его на Стиорре, вымышленном персонаже.
Крепость Беббанбург существовала. Она до сих пор существует, только называется замком Бамбург и представляет собой великолепную и значительно отреставрированную средневековую крепость, стоящую на том месте, где когда-то находился древний форт. Примерно в середине шестого века англ по имени Ида, которого враги-бритты называли Ида Несущий Огонь, приплыл из материковой Европы и захватил утес и стоящий на нем форт. Он основал небольшое королевство Берниция на территории нынешнего Нортумберленда и юга Шотландии.
Я упрямо называю англоговорящие народности саксами, но конечно же, среди них были еще англы и юты, и каким-то странным образом англичане стали называть свою страну в честь англов, а не доминирующих на юге саксов. Семья англов Иды оставалась лордами Беббанбурга до одиннадцатого века, и многих звали Утред. Мой Утред — вымышленный, и его борьба за обладание Беббанбургом (названным так в честь королевы Берниции Беббы, жены внука Иды) тоже вымышлена.
Однако следует отметить, что эта семья владела огромной крепостью и в период датского правления, оставаясь анклавом саксов и христиан на территории викингов и язычников. Я подозреваю, что они сотрудничали с датчанами, точно мы этого не знаем, но построенная ими крепость была грозным сооружением, одной из величайших цитаделей Британии до норманнов. Сегодняшним посетителям замка может быть интересно, где была бухта и пролив, но за многие века мелководная якорная стоянка и вход в нее заилились и больше не существуют. Семья, где использовали имя Утред, еще существует и до сих пор называет детей вариантом этого имени, хотя больше и не живет в Бамбурге. Я — один из потомков этой семьи, и родные убедили меня, что я волен по своему усмотрению распорядиться выдающейся фамильной историей.
Итак, в моем вымышленном мире Утред снова стал полновластным хозяином и лордом Беббанбурга. Он исполнил свою заветную мечту — отвоевал отцовскую крепость, но куда более великая мечта об одной стране для всех говорящих по-английски остается незавершенной. А это значит, что бы там ни думал Утред, его история тоже не закончена.